Струна звенит в тумане

...небо клубится передо мною; звездочка сверкает вдали; лес несется с темными деревьями и месяцем; сизый туман стелется под ногами; струна звенит в тумане...

Н.В. Гоголь

Когда в тяжёлом ядовитом тумане звучали струны, Майтимо слышал их издалека: звуки оседали на его волосах, как пепел. Никто не говорил ему, что песнь Мелькора была некрасива, но она разрывала ему кожу и губы: пустой золотой снег, лиловые капли неземных металлов, просачивающиеся через тело земли. Мелькор тонул в этом мире, и тяжёлые волны его воли не могли, как прежде, разлиться в пустоте; мелодия не прекращалась, не досказывалась. Майтимо уже достаточно знал её, и он мог отгадать её обороты в желтоватых облаках яда, в запахе и свисте огня. Когда он видел иссохшие тела тех, что когда-то были его собратьями, слегка колышущиеся паутиной волосы на обнажённом черепе там, внизу, у себя под ногами, когда видел, что искалеченная рука, лишённая кожи и ногтей, ещё вздрагивает, он тоже слышал эту песнь. И он знал, что сам мог бы стать инструментом, если бы Мелькор попытался доиграть эту песню на нём, вырывая ему глаза, лишая губ и пальцев — но сыграть можно было только раз, и хотя получилось бы лучше, но всё равно в нём мелодия Мелькора оборвалась бы рано или поздно. А Мелькор хотел, чтобы она была бесконечно. Мелькор был Мелькором, думал Майтимо: нет, отец был неправ, он не был «чёрным врагом» Мира: он был другом — лицемерным, ласковым, всепроникающим, слишком много знающим о тебе. Он слышал когда-то обрывки песни Мелькора — когда-то там, обрывки, звучавшие из окон дворца в Валмаре, но Майтимо не знал ещё, что они означают. Лютня с инкрустацией из странных голубых костей, с сапфировыми колками. Теперь обожжённые пальцы Мелькора не двигались, и он знал, что порою зеленоватый дым и звон стали означают иное — не лезвия, не щипцы — сейчас зазвучит новое: механический орган, звенящие золотые трубы, хрустальные клавиши и гудящие струны, по которым ударяют костяные молоточки, которые цепляют бронзовые крюки. Иногда эти звуки заставляли Майтимо кричать своей отвратительностью, иногда — непонятностью, иногда, наоборот, ужасными словами, которые переливались в эти ноты, словами, которые против желания стали понятны ему после всего, что он пережил. И сейчас снова он слышал струны, и они были прекрасны, но это, казалось ему, был всё тот же свист мелодии Мелькора над его разорванным телом. И вдруг в мягких, осторожно перебирающих воздух, звуках лютни он услышал аккорд — странный, сдвоенный, похожий на на эхо в глубокой пещере над тёмной водой. Его не могло быть в песне Мелькора… …сразу две струны, разрывавшие звоном его сердце, вызвавшие в его иссохшем теле тошноту… …пальцы Финдекано, средний и безымянный, скрюченные, неподвижные, которыми он играл, как плектром. Отблески кружевной платины — подарок для Финдекано на его свадьбу, его собственной работы. Витой браслет, словно сотканный из неба, увиденного сквозь слёзы, усыпанный бриллиантами, огромный, шириной в ладонь. Тончайшая платиновая проволока свивалась в каркасы тел нескольких бабочек, и тонкие, как у настоящих бабочек, крылья, были сделаны из пластинок драгоценных камней — топазов, аметистов, сапфиров, гранатов. Браслет казался благословением свыше, сплетённым из звездной пыли: может быть, Финдекано захочет надеть его на руку своей невесте. Но сначала Маэдрос взял его руку в свою и облек её браслетом: эта была единственная возможность взять его за руку. С той ночи прошло уже семь или восемь месяцев; лицо Финдекано казалось таким бледным — сейчас он сказал бы: мёртвым. Финдекано провёл рукой над браслетом, потом и вправду коснулся топазовых кончиков крыльев; они, укреплённые на незаметных пружинках, слегка дрогнули, как живые. Он словно хотел заставить их зазвучать. Но они не нужны были ему. Левой рукой он со страшной силой сжал браслет; раздался чудовищный хруст. Искристые осколки дождём падали в траву вместе с каплями крови, исчезая в тёмно-алой оправе. Смятые очертания крыльев ещё словно пытались приподняться, но Финдекано снова сжал их, и они превратились в комок, уродливый, похожий на мокрые остриженные волосы. Он сорвал и отбросил украшение, переставшее быть украшением. Финдекано коснулся его щеки своей левой рукой, и Майтимо почувствовал жар его ладони и увидел у себя перед глазами витраж тонких белых линий шрамов. — Убей меня, я не хочу больше жить. — Нет. — Что же ты сделаешь?.. Майтимо не мог сказать ему о том, что уже делали с его телом; не мог и передать, что произошло с его сердцем, пронизанным мелодиями Мелькора, водоворотами пустого звона, обрывочным гудением пламени, сжимающегося в ничто. — Тебе придётся пожертвовать рукой, чтобы освободиться, Майтимо, — Фингон слегка улыбнулся. — Я не могу, — ответил Майтимо. — Нельзя оставаться всегда целым, — сказал Фингон. — Мы не можем быть всем и везде. Закрой глаза. — Не буду. Я хочу видеть, что это ты. — Я тогда не смогу, — сказал Фингон и поцеловал его в щёку, легко и внезапно, как он всегда это делал; Майтимо невольно закрыл глаза, и когда он открыл их через мгновение, всё уже закончилось, он был свободен. Небо качнулось у него над лицом, он будто оглох; теперь всё было иное, и странно было, что Мелькор добровольно остался там.