наивное, детское, откровенное

Боцману

однажды знал я дворового пса с глазами человечнее людских. на брюшке шерсти темной полоса, на спинке россыпь пятен золотых. хвостом всегда задорно он махал, как видел тот несчастного поэта, бежал на встречу, прыгал и скакал, как будто щедро нес ему котлету. а поэту самому есть не на что, с пустыми пса всегда встречал руками, в пальто своем изношенном и клетчатом и со своими глупыми мечтами. а псу, казалось, было наплевать на внешний вид и благосостоянье, ему хотелось только отдавать, дарить любовь свою, в глазах сиянье. бывало, подбежит, встречая, подпрыгнет, чуть не свалит с ног и, лапами как будто обнимая, лишает радостью своей от всех тревог. присяду, лапы умостит мне на колени, чешу за ухом, он решает где лизнуть, и будто норовит стереть все тени, оставленные жизнью, их стряхнуть, целует в щеку, в руки, в нос, к груди ластится, хочет, чтоб согрел, измучал бедного ноябрьский мороз: ведь выдержке собачьей есть предел. «а точно лишь ноябрьский?» — размышлял. ведь холод — он не только есть в погоде: в том юноше, что пса когда-то ударял, бродяге болью резал жизни годы. а друг мой жертвенно умел любить меня, людей, природу, небо, всех-всех он был готов боготворить, пусть мучают, и так полюбит слепо. частенько он меня сопровождал на долгие, бесцельные прогулки, со мной печально солнце проважал, что пряталось умело в переулке. сидел со мною рядом на земле, скулил тоскливо, будто понимая, что нам не суждено пожить в тепле, что доля нам безбожно изменяет. он знал, что я — такой как он бродяга, я также в мире жажду лишь тепла, с напущенной, крикливою отвагой по жизни шел, сжигал себя дотла. пес понимал все и, прижавшись крепче, он зарывался носом за полы пальто, и становилось чуть на сердце легче он рядом был так, как не мог никто. он поднимал вверх скорбный взгляд собачьих глаз, что человечнее людских. подумалось, что, может, жизнь — не ад, когда пес на руках заснул и стих.