От 6-ти и до бесконечности

Если бы я не встретила тебя в тот день, тогда у меня бы не было той боли и грусти, и воспоминаний, наполненных слезами. Но, если бы я не встретила тебя, у меня так же не было бы тех прекрасных дней, и счастливых воспоминаний, наполненных слезами. Но… Если бы я не встретила тебя, я бы не узнала что такое радость… волнение… ценности… счастье… и чувство абсолютного счастья. © Небо любви (Koizora)

***       Двое мальчишек лет шести носились по детской площадке сломя голову. Дождь закончился несколько минут назад, поэтому лужи были повсюду на игровой площадке. И как же замечательно было бегать по ним в новеньких резиновых сапогах, разбрызгивая воду в разные стороны. Капли вместе с песком оседали на их костюмчиках, а смех разливался по всей улице, пока один из них не поскользнулся на мокром песке и не упал лицом вниз. Вмиг смех стих, и даже сбитого дыхания не было слышно. Только шорох одежды и шлепки ладоней, пока упавший поднимался. Ребенок не плакал. Он лишь осматривал свою напрочь испорченную одежду и убирал намоченные розовые пряди за уши. Нос был разбит, а круглое личико все испещрено царапинами. Дома его точно накажут. Мало того, что сбежал на улицу, так еще и в грязи извалялся.       — Меня убьют. Точно убьют. Мама только купила мне этот костюм для папиного мероприятия. Ну и ладно! Коджиро, глянь, кровь есть? — Розововолосый ребенок поднял голову, чтобы другу было лучше видно.       — Каору! — Другой мальчик только отошел от испуга и громко заплакал, нервно сжимая края своей рубашки. — Ты теперь умрешь?       — Эй! Ты чего? От такого никто не умирает. Коджиро, прекращай! Упал же я. Ты чего ревешь? — Каору опешил от такой реакции на свое падение и, не обращая внимания на мокрую одежду и маленькие капли крови на грязной рубашке, обнял плачущего ребенка. — Ну, все, плакса, хватит. Ты же не девочка.       — Я не знаю, почему плачу. — Мальчишка заплакал лишь громче. — Мне почему-то тоже больно, хотя я не поранился. А вот ты… — Поддавшись порыву, ребенок обнял перепачканного друга. — Но мне так страшно. Ты же правда не умрешь?       — Ты вообще дурачок? Что заладил одно и то же? Все со мной нормально. — Лишь вздохнул маленький Сакураяшики. — Только домой мне нельзя, а то накажут.       — Тогда пошли ко мне? Мама тебя постирает и вылечит. — Шмыгая носом, с надеждой спросил Коджиро.       — Давай. Заодно и покушаем. — Стерев подсыхающую кровь мокрым рукавом, Каору улыбнулся и потрепал друга по голове. — Только не плачь больше. И я тоже не буду.       Тогда досталось им обоим, но ни Каору, ни Коджиро это не расстроило. Теперь их связывало обещание, словно они главные герои приключенческого аниме. Или юные влюбленные. ***       Как так вышло, что Коджиро умудрился разозлить собаку, он так и не понял. Скинув дома рюкзак, забитый под завязку учебниками второго класса, ребенок, даже не переодевшись, рванул к их с Каору тайному месту. Но стоило ему пробежать мимо пустующего дома, как за ним погнался пес. Итог: он загнан в угол, стоит, прижавшись спиной к дереву, и готовится погибнуть от зубов обозленного зверя. Собака точно его загрызет насмерть. И взрослых нет. «Это конец», — пронеслось в его голове, поэтому он закрыл глаза, чтобы не видеть приближение своей бесславной кончины. Но вместо клацанья зубов он услышал звонкое «КИ-ЙА» и удар, словно палкой. Распахнув глаза, Коджиро увидел, как Каору с двумя маленькими хвостиками (девочки с его класса постарались) лупит псину каким-то бревном, прогоняя ее прочь. И животное сдалось под натиском этого розового недоразумения, убегая и жалобно скуля.       — То-то же! Будешь знать, как связываться с Непобедимым Воином Сакуры. — Маленькие хвостики слабо подрагивали от прыжков мальчонки. — Ты в порядке? Как ты так умудрился нарваться на дикого пса? — Откинув деревяшку, юный Сакураяшики стал рассматривать напуганного Нанджо. — Ты не поранился? Где-то болит? — Отряхнув свои еще крохотные ладошки, он взял друга за лицо, вынуждая посмотреть на себя. — Хьюстон, вы меня слышите?       И Коджиро кивал, глупо улыбаясь, восхищаясь своим героем с волосами цвета клубничной сладкой ваты. Он не мог перестать смотреть на обеспокоенное, пока совсем еще не мальчишечье личико с этими дурацкими хвостиками. И краснел. Ему всего восемь, и за всю жизнь он краснел только от стыда, а тут эти пухловатые щеки, тоненькие брови и обеспокоенный взгляд. Почему-то сердце забилось в бешенном темпе. А то, что через мгновение он получит по голове, было неважно. ***       В десять лет Каору узнал, что он плохо видит. О линзах речи и не шло, а вот очки ему прописали для постоянной носки. Личная трагедия. Первый учебный день в компании прозрачных стекол еще не закончился, а мальчишки с его класса уже успели придумать для него дюжину обидных прозвищ. Он даже в ответ ничего сказать не мог. Очкарик. Слепошара. Ботан. Как же хотелось их треснуть, но родители вряд ли одобрят его поведение. Поэтому он терпел, пока одноклассники издевались над ним. Даже обед не достал. Просто сдерживал буйный нрав, пока дети издевались. Но внезапный «БАМ» и вот обидчик уже ревет, хватаясь за голову. «Поделом ему», — проносится в его голове, но любопытство берет верх, и он смотрит на источник шума. Коджиро, злой как черт, размахивает шваброй и грозится их всех поубивать, если они не прекратят. И в этот момент так тепло стало на душе, что тот, чьих насмешек Каору больше всего боялся, защищает его, ругает учителя, который позволяет подобное. Что ж, эта маленькая обезьянка тоже может быть опорой для него. Опора? Нужно посмотреть все значения данного слова. ***       — Эй, Коджиро, подойди ко мне и помоги. — Каору расчесывал пальцами волосы, которые доходили до плеч. — Она меня уже бесит! — Мальчик раздраженно сдул порядком отросшую челку. — А еще все удивляются, почему я плохо вижу.       — Ща. Дай я доиграю. Мне осталось только босса завалить, и я весь твой. — Мальчик лет тринадцати играл в приставку, пока друг воевал со своими волосами, сидя на его кровати.       — Да поставь ты на паузу, бабуин! — Каору злобно фыркнул и запустил в паренька плюшевым мишкой.       — Иду я, иду. Мистер Медведь не виноват. Ты чего разорался? — Тяжело вздохнув, Коджиро отложил джойстик и лениво подошел к нервному парню, который подготовил уже следующий плюшевый снаряд. — Чего ты хочешь?       — Подстриги меня! Вернее челку! Она меня так уже задрала, что я готов налысо побриться, но мать удар хватит. И я уже подготовился. — В подтверждение своих слов он достал из рюкзака канцелярские ножницы и журнал, закрывая им свои колени.       — Ты уверен? Тебя в любом случае прибьют, если ты сделаешь хоть что-то со своими волосами. — Нанджо скептически посмотрел на ножницы. — И я вообще никого никогда не стриг. Даже собаку.       — Я скажу, где стричь. Тебе нужно только ровно отчикать. — Каору зажал между пальцами волосы. — Вот, под пальцами режь.       — Если что, я не виноват. — Собравшись с мыслями, Нанджо стал по чуть-чуть отрезать розовые пряди.       Этот поступок точно не останется безнаказанным. Но то, как Каору жмурился, как покусывал губы на каждый звук среза, стоило того. Такой беззащитный… И это безграничное доверие. Коджиро только тринадцать, но он понимает, что такое доверие дорого стоит. И этот неуверенный взгляд, когда смотрит на розовые пряди на глянцевой бумаге, который меняется от осознания того, что надоедливых волос больше нет… На что? Благодарность? Радость? Не сдержавшись, Сакураяшики спрыгнул с кровати и повис на шее друга, расхохотавшись. Он был счастлив и совершенно не замечал того, что сердце друга из-за этого жеста вот-вот пробьет грудную клетку. А то, что челка теперь кривая, было неважно ни для кого из них. ***       Им по пятнадцать. Они юны и полны надежд на будущее. Они энергичны и с вызовом смотрят на мир. И они едут в самом конце автобуса в жаркий летний день. Во время своих каникул. На школьную экскурсию. На три дня и две ночи. По музеям глиняного и деревянного промысла. Рады ли они? Нет! Подростки планировали каникулы так, как и полагается мальчишкам в их возрасте. Прогулки до рассвета, купание в ночном море, катания на скейтах и побеги от полиции, ледяной арбуз и игры в приставку. Юность со вкусом фруктовой жвачки и одной вишневой колы на двоих. А не вот это вот все. И отвертеться было нельзя. Что госпожа Сакураяшики, что госпожа Нанджо решили, что подобная поездка сможет вернуть их оболтусов на путь истинный. Уж очень женщинам не нравился нынешний образ жизни их детей. Вечно пропадают где-то, возвращаются домой под утро побитые и грязные, катаются на своих орудиях убийства. А так, хоть к искусству и ремеслу пристрастятся может быть. Ага… Наивные. Пусть они и вынуждены париться в душном автобусе и после умирать от скуки, но у каждого на дне сумки лежала доска. А вот плеер с наушниками был только у одного. И как бы Коджиро не хотел сейчас подремать под песни Depeche Mode, Каору просто ему бы не позволил.       — Я даже заболеть пытался, ты понимаешь? — Сакураяшики недовольно жевал свой обед. — Но мама, ведьма ей-богу, когда узнала, что я лед грызу, растопила весь. В раковине. На моих глазах. Я сейчас свихнусь, а ведь мы еще не приехали. Я не выдерживаю.       — А я не выдерживаю твоего нытья. Я тоже лучше бы с ангиной валялся, а не тут с тобой потел в самой жопе автобуса. Или потел, но с Мико-чан. — В подтверждение своих слов парень мечтательно вздохнул и по-глупому заулыбался.       — Фу, бля! Избавь меня от своей озабоченности, примат. — Каору даже вздрогнул, а после стащил из коробки друга кусочек омлета с овощами.       — Эй! Не ешь! Это мое! — Коджиро привык к подобным выходкам, но сегодня был особый случай. Свой обед в дорогу готовил он сам.       — Ой, посмотрите, какой жлоб. — Парень лишь усмехнулся и отправил в рот целый кусок, собираясь дальше подтрунивать, как замер, а после уже восхищенно продолжил. — Коджиро, твоя мама стала готовить как-то по-другому? Так вкусно! И тает во рту! А ну дай еще!       — Правда? — Нанджо, не веря в происходящее, даже не сразу понял, что друг уже поменялся коробками.       — Да! Очень-очень вкусно! — Сакураяшики не знал, что следующим попробовать. — Лучше даже, чем у моей мамы!       — Спасибо… — Понимая, что от смущения он покраснел, парень отвернулся к окну. — Ешь, если тебе нравится.       — Уже. — Слышно было, как розововолосый подросток хрустит овощами.       Коджиро давно уже принял в себе то, что Каору для него больше чем друг, и то, как краснели его щеки от похвалы, было тому подтверждением. Краснеют либо от стыда, либо от смущения. А смущаются лишь тогда, когда не уверены в себе. И только с этим грубым недоразумением Нанджо сомневался и хотел становиться лучше, чтобы… Чтобы что? Соответствовать? Нравиться? Слишком сложно. Но врать себе Коджиро не привык. А вот скрывать дрожь в руках, когда Каору разделался с обедом и что-то сделал с наушниками, поворачивая одно ухо в свою сторону, у него выходило отлично. Но дальше, когда Сакураяшики надел их на голову другу, нажал на «PLAY» и приблизился к перевернутому наушнику, Коджиро разучился дышать. Слишком близко. Розовые пряди щекочут его лицо, а запах шампуня и еды выбивает почву из-под ног. И хорошо, что Каору не видит сейчас его — слишком много бы вопросов возникло. Нанджо влюблен. Как последний дурак, но ему так сейчас круто париться на последнем сидении с самым сложным человеком под «Все, что я когда-либо хотел, все, что мне когда-либо было нужно, здесь, в моих руках…». ***       Каору никогда так быстро не ездил на доске, как в этот день. И виной этого сумасшедшего заезда было сообщение «Прости, но я буду первым» с конкретным адресом от Коджиро. Беспокойство, злость и страх раздирали его изнутри, пока он объезжал очередную старушку или перелетал лестницы. «Тупица! Как он мог? Мы же обещали», — проносилось в его голове, когда он открывал дверь и спускался по ступеням на цокольный этаж.       — Ко… Коджиро… Ты охерел! — Семнадцатилетний парень в домашнем кимоно задыхался. — Ты не посме… Блять! — Увиденное заставило его обессиленно опуститься прямо на пол подвального помещения под жужжание татуировочной машинки.       — Я же сказал, что он примчится меньше чем за десять минут. — Коджиро подмигнул девушке-мастеру, что уже почти закончила контур огромного солнца на плече парня. — Сделаешь скидку или услугу, как договаривались.       — Мы же собирались после выпуска сделать татуировки. А ты… Сука, а не человек ты после такого. — Сакураяшики заставил себя встать и на негнущихся ногах подошел к другу, чтобы рассмотреть рисунок. — Фу, партак какой-то.       — Этот партак вообще-то придумал ты. — Смутился Нанджо под ухмыляющийся взгляд мастера. — Я тут уже как час торчу. Если бы раньше написал, ты бы меня отговорил. А тут уже поздняк метаться. Ты бы видел свое лицо. — Парень рассмеялся. Благо девушка уже сделала последний штрих и, все так же ехидно ухмыляясь, отошла на перекур, оставляя друзей одних.       — Тебя убьют. Однозначно. И на твои похороны я не приду. Ясно, предатель? — Каору наконец восстановил дыхание и более внимательно стал рассматривать черные полосы. — Больно?       — Не особо. Просто неприятно. Словно шкрябают чем-то. А так, терпимо. — Под резко сменившимся тоном и заинтересованным взглядом стало сразу неуютно. Словно он голым лежал на кушетке. Хотя чего они там не видели друг у друга — столько лет дружат же. Но отчего-то Нанджо стал краснеть, поэтому пришлось отвернуться. — Сильно злишься?       — Нет. — Поборов желание провести по свежим полосам, Каору сел рядом. — Я бы все равно не смог. Не хотел говорить, но у меня что-то вроде аллергии на подобное. В отличие от обезьян, я сходил к врачу и мне запретили подобное. Так что я тоже виноват в том, что не смогу сдержать обещание.       — Мне жаль. — Коджиро привстал, садясь рядом. — Правда. Если бы ты раньше сказал, я бы ничего не делал.       — Забей. Пирсинг никто не отменял. Назло всем ухо все пробью и губу. — Подросток слабо улыбнулся и легонько ударил в целое плечо.       И девушка-мастер с удовольствием понаблюдала бы за ними еще, но время шло, поэтому нужно было возвращаться к работе. «Они точно не просто друзья», — думала она, когда клиент попросил ее научить длинноволосого парня закрасу и позволить ему забить несколько лучей. Или тогда, когда после ее прокола губы, ее клиент со свеженабитым солнцем украшал маленькими гвоздиками все ухо своего друга. ***       Сколько Коджиро знал Каору, тот никогда не плакал. Ни в детстве, ни в школе, вообще никогда. Как бы больно и обидно не было — ни одной слезинки. Он всегда сдерживался. Кусал губы, сжимал кулаки, переворачивал мебель, но не плакал. Пока его не предали. Им всегда было хорошо только вдвоем. Пока не появился третий. Они оба считали его другом, а Каору — невинная душа, прикипел к нему почти так же, как и к Коджиро. А он их кинул, отверг все попытки помочь и просьбы не уходить. Избавился словно от мусора. Ладно он, но Каору такого не заслужил. Ни от кого. Он же самый чистый и светлый, пусть и с дерьмовым характером и грязным языком. И Нанджо был зол на Адама, зол на себя, что не защитил. И ненавидел так, как никогда ранее, пока Каору закусывал губы, сжимал кулаки и пинал мусорные баки. Подумаешь, дебил их облапошил. Это можно пережить, ведь они есть друг у друга. А потом Сакураяшики перестает громить улицу, обнимает себя и начинает плакать. Громко, словно ребенок. И внутри у Коджиро что-то рвется. Так быть не должно. Не из-за того, кто с ними совсем недавно. И нужно что-то сказать, но слова не идут. Потому что для Каору сейчас все бессмысленно. Он плачет так, словно ему разбили сердце, и от этого становится больно Нанджо. Почему этот грубиян выбрал не его, а какого-то обмудка. Это несправедливо от слова совсем. Но Коджиро не до своей гордости или обиды сейчас, поэтому он молча обнимает Каору, пытаясь так донести до него, что он, Коджиро, никогда не поступит с ним так. Но услышат ли его? ***       На последнем году школы перед экзаменами администрация подарила выпускникам поездку на горнолыжный курорт. Без пяти минут студенты престижных вузов страны и не только (Нанджо после выпуска улетает за границу учиться на повара) торопились разложить вещи и направиться в прокат, чтобы покорять горные склоны. Или клеить девочек. И, если Каору выбрал первое и лыжи, то Коджиро с доской на плече кадрил девчонок, которые так и липли к загорелому красавчику (как мухи на говно — так выразился Каору, проезжая мимо). И так целый день. Нанджо, справедливости ради, тоже пару раз спускался по склону, но все же почти все время провел с местными красавицами. Лишь под вечер, когда девочки разошлись по номерам, он думал нормально покататься, но и тут не срослось. Во время очередного спуска он заметил, как кто-то что-то ищет в снегу, остервенело раскидывая сугробы, и, судя по узорам в виде сакуры на черных лыжных штанах, это был Каору.       — И что ты потерял? — Остановившись рядом и осыпав ноги друга снегом от резкого торможения, спросил Нанджо.       — Твои мозги. Видимо, и тут их нет. Езжай, куда ехал. — Парень резко выпрямился, разворачиваясь к другу. Злой, со съехавшей набок шапкой и покрасневший от мороза.       — Ой, смотрю, Вишенка не в духе. — Коджиро примирительно поднял руки. — Тебе помочь? А то снега много, боюсь что весь не перероешь.       — Нет! — Даже как-то истерично отреагировал Сакураяшики, швыряя в Джо охапку снега.       — Оя-оя, теперь я от тебя точно не отстану. — Нанджо расплылся в гаденькой ухмылке. — Ты либо все деньги потерял, либо девственность. — В этот раз в него полетел уже слепленный снаряд, поэтому пришлось уклоняться. — Так покажи мне, кто забрал твою честь и закопал на склоне. У тебя там случаем ничего не отмерзло?       — Моя честь тебя совершенно не касается, глупая горилла! Ну все, тебе не жить. — В этот раз Каору слепил ком внушительнее и, воспользовавшись тем, что парень так и оставался на доске, стал медленно подходить к другу. — Что за манеры такие? Точно животное. — И воспользовавшись моментом, пока тот отстегивал ноги от доски, Сакураяшики раздавил снежок ему об голову.       — Блять! Каору! Ты что творишь! У тебя бешенство? Ай, холодно! — Хоть в последний момент ноги были на свободе, но это его не спасло, поэтому снег стремился попасть за шиворот. — Я же нормально сначала спросил. Ай, убери снег! Он уже мне под свитер падает! — Парень запрыгал на месте в надежде избежать попадания снега дальше под одежду. — Я тебя тут закопаю. Только отогрею, а потом закопаю. Тебя всего трясет. Ты вообще сколько тут копаешься?       — Рискни здоровьем. И вообще, сам виноват. Не у всех вся голова сексом забита. Озабоченный. — Каору фыркнул и вернулся к поискам.       — Ну, это потому что ты со мной не спал. — Джо даже не сразу понял, что вслух это сказал. Только тогда, когда Сакураяшики завалил его в сугроб и, гордо восседая на нем сверху, пытался придушить. Шуточно. Или нет?       А Коджиро улыбался, пока Каору пытался его убить на опустевшем горном склоне. Шапки уже не было, волосы растрепались, замерзший полностью, дрожит как котенок, и снежинки оседают на ресницах. Красивый. Пусть и материл его на чем свет стоит, ерзает там где не надо, заговаривается и сбивается, но красивый. Зуб на зуб уже не попадает и глаза слезятся из-за мороза, а как ерепенится. Дикий кошак, о котором мечтают половина девчонок школы и пару парней (Джо уже позаботился об этом, но Каору не нужно знать, почему его соклубники из клуба каллиграфии резко лишились зубов), сейчас сидит на нем и постепенно успокаивается. С ним всегда так. Вот он уже встает с Нанджо, вот садится рядом и рассказывает, что потерял кошелек. В кафе, где он обедал, пока Коджиро охмурял местных девиц, кошелька не оказалось, а тут он рыл, потому что упал и из карманов вывались ключи, телефон и как ему казалось, еще что-то. И Нанджо бы посмеялся с ситуации, если бы не снег, тающий и стекающий по его спине, и потерянный Каору. Поэтому ему ничего не оставалось, как надеть на замерзшего друга шапку и отправить его за чаем в ближайшую кафешку. Тот сначала неуверенно смотрит на Коджиро, но потом что-то для себя решает, берет у него деньги и направляется в сторону кафе. Как же он удивился, когда по возвращению Джо пересчитывал деньги в его кошельке. Оказалось, что он и вправду выпал тут, но Каору его попросту затоптал. И пусть Нанждо замерз, но смущенное «спасибо» стоило того.       — Ты же помнишь, что приезжаешь ко мне на каникулы? — Уже расходясь по номерам, спросил Джо.       — Только если там не будет тараканов. Или диких обезьян. — Каору усмехнулся, заходя в свой номер, и пока Нанджо не повелся на провокацию, закрыл дверь. Не нужно ему знать, что он приедет в любом случае. ***       Когда тебе двадцать, ты молод, и учеба важна, но не так чтобы очень — это дар судьбы. А если ты популярный, то вечные тусовки и новые знакомства тебе обеспечены. Время для ошибок, поцелуев по-пьяни, безбашенных поступков и приключений. С полицией. В чужом городе. В чужой стране. Через весь океан.       — Я вам повторяю в сотый раз — это какая-то ошибка. Я требую адвоката. И телефонный звонок. — Каору уже несколько минут пытался объяснить полному копу то, что взяли они не тех. Они вообще-то туристы и за час до задержания только приземлились в Лос-Анджелесе.       — Ничего не знаю. Вы, разыскиваемые в трех штатах воры, попались и теперь не уйдете от правосудия. — Служитель закона лениво жевал пончик. — Вы же вылитые бандиты. Одно лицо с фотороботом.       — И каким это боком мы похожи на афроамериканцев? Ладно этот, — Сакураяшики указал на хихикающего Джо, — может и похож, но я определенно нет! Мы азиаты, алло! И не пара мужчины и женщины!       — Все, угомонись. — Коджиро уже смеялся открыто, но нужно было тормозить друга, а то тот через решетку прибьет толстяка. — Иди сюда, посиди со мной. — Не став дожидаться ответа, Нанджо просто усадил злющего, как черт, Каору себе на колени (упаси бог посадить его на «обхарканные лавки»), обнимая его вокруг талии. — Дождемся следователя, и все решится. — Продолжил он уже на японском.       — Ненавижу полицию! — Вишня даже не заметил, что его живот поглаживают. — Только мы кататься собираемся или повеселиться, как сразу же слетаются, словно мухи на говно. Хотя это ты виноват, что мы оказались в таком месте.       — Я? Это где я виноват? — Джо в отместку слегка подбросил друга на своих коленях, но чтобы не вызывать гнев, сразу же потерся щекой о плечо в качестве извинения. Не хватало еще, что они подерутся тут. А с них станется.       — «Давай прогуляемся… Такая погода замечательная… Тут всего полчасика пешком. Город посмотрим. О, давай срежем. Я тебе говорю, так быстрее будет. Это моя интуиция. Скоро в номерах своих шикарных окажемся». — Каору передразнивал Коджиро. Еще и на ногу ему наступил. — Заебись у нас номер! Пять звезд!       — Ай-ай-ай, Вишенка, убери ногу, и, — Нанджо успел вовремя перехватить руку Сакураяшики с отставленным средним пальцем (коп засвистел, глядя на них), — мы реально же дошли до отеля. Просто нас там поймали. Так что моя интуиция нас верно привела, да?       — Пизда! — Каору снова хотел наступить на ногу, но Джо в этот раз успел среагировать и отвести ногу в сторону. — Мне нужно выпить. И горячая ванна. И, желательно, это совместить. — Парень сменил гнев на милость. — Зашибенные воспоминания, ничего не скажешь.       И пусть они за решеткой, и выпустят их глубокой ночью, и из-за ошибки регистрации окажутся в одном номере (для молодоженов). Зато у них есть огромная ванна-джакузи, бар с неплохим вином, огромная кровать и мягкие халаты. А еще Каору мерзнет во сне, поэтому старается либо укутаться, либо пристроиться рядом с источником тепла. И на этой огромной кровати для спящего Сакураяшики этим источником тепла был Коджиро. ***       Каору никогда не отличался развратным поведением во время пьянки. Но тут то ли звезды сошлись, то ли Париж вскружил ему голову, то ли восторг от поездки в целом, но контроль он потерял. Поэтому сейчас Коджиро, сидя за барной стойкой, наблюдал за другом, танцующим на этой самой стойке. Испанский стыд, ей-богу. И вроде бы радоваться надо — Каору волосы распустил, плавно и расслабленно, но с конкретным посылом двигается в такт музыке, устраивая шоу. Но танцует же он не для Джо, а для всех, получается. И это ужасно как нервирует. И, нет, они не в таких отношениях. Они вообще непонятно в каких отношениях. Не смотря на разные страны (Джо вообще по всему миру катается, выбирая себе кухню, а Вишня остался в Японии), они часто прилетают друг к другу, спят в одной кровати (с Лос-Анджелеса повелось), касаются друг друга чуть бы не с подтекстом, но дальше не заходили ни разу. Виной ли была любвеобильность одного или незаинтересованность другого, но любой скажет, что они ведут себя как старые супруги. Хорошо, но куда они подевали конфетно-букетный период, где медовый месяц в конце-то концов? Когда они пропустили этот момент?       И думал бы Нанджо о подобном дальше, но Сакураяшики, севший перед ним разводя колени в разные стороны в этих отвратительно узких джинсах, выбил из него дух и заставил подавиться выпивкой. Божечки-кошечки, он даже серьги все на место вернул. Даже колечко на губе. На секундочку, Джо сдерживает лишь то, что их необычным отношениям придет конец, если он хотя бы попытается что-то изменить. А этот патлатый черт еще по-кошачьи улыбается и пальчиком манит, да волосы свои красивые собирает, а потом отпускает, чтобы падали вновь на плечи. Вообще воспитание все потерял. Как же Каору будет стыдно завтра… И плохо, ибо этот зануда столько не пил никогда. Но и тут беды не заканчиваются, так как внимание захмелевшего парня привлек шест на этой проклятой стойке. Странно, как он раньше его не приметил. Но к этой штуке его подпускать было опасно. Во-первых, он пьян — того гляди свалится и разобьет себе что-нибудь. Во-вторых, здравомыслие Джо точно с ним попрощается. Поэтому Нанджо расплатился с барменом за выпивку и сгреб пьяницу с барной стойки, закидывая его себе на плечо и покидая бар под недовольный свист.       Дорога до отеля прошла на удивление спокойно, что безусловно напрягало. Каору не ругался, не брыкался, не дулся и даже не приставал. Боже упаси, если он начнет это делать в такси. Коджиро убьет либо его, либо себя, либо их обоих. Он вообще-то не железный, и видят боги, как же ему было тяжело в этом проклятом баре. А сейчас Каору тихий, примерный. И в отеле, и в лифте, и в коридоре ничего подобного не было. Но стоило им оказаться в номере, закрыть дверь и Джо спокойно выдохнуть, как его хватают за грудки и прикладывают затылком о дверь, да так, что аж в глазах потемнело. А потом поцеловали. Сначала коротко, словно пробуя, потом еще и еще. Требовательно, влажно, кусаясь и сразу же зализывая маленькие укусы. И не сбежать, потому что держит крепко, да и, в общем-то, не хотелось. Каору, конечно, выглядит меньше на фоне накачанного Коджиро, но силы и дури в нем хоть отбавляй. «Он. Не. Милая. Мягонькая. Девочка.» — проносилось в голове Джо с каждым новым ударом головы о дверь, с каждым поцелуем, который словно душу из него вытаскивал. Напористо и жадно, словно если Каору остановится, то умрет. Джо, наверное, тоже. Но нельзя было позволить пальцам расстегивать его джинсы, поэтому, собрав все немногое, что у него осталось от рассудка, Нанджо остановил руки Сакураяшики и разорвал поцелуй.       — Что же ты делаешь, а? — Даже собственный голос звучал незнакомо.       — А на что это похоже? — Каору ухмыльнулся, проводя кончиком языка по губам и специально задевая колечко на губе.       — Ты же этого не хочешь. — Нанджо уже мысленно проклинал свою благоразумность. — И это не ты, а виски, что ты выпил.       — Но ты же этого хочешь. — Не вопрос, а утверждение. — Всегда хочешь. И сейчас я говорю не про твоих баб. — Вместо возмущения парень лишь вновь приблизился к губам, но остановился в паре сантиметров, продолжая уж тише. — Я прекрасно слышу, что ты бормочешь, когда касаешься себя. Ты такой испорченный, Коджиро. Так почему бы не, — если бы можно было еще сильнее вжаться в дверь, то Джо бы это сделал, особенно тогда, когда его Вишня шепчет ему в губы, а колено проходит между его бедер и давит на бугор в джинсах, слегка потирая, — взять то, что тебе хочется. Как ты говорил? Чтобы я хныкал и просил не останавливаться? Или ты так и продолжишь девкам сиськи мять?       — Прости, но мы должны прекратить и сделать вид, что ничего не было. — Осторожно отодвигая от себя Каору, Коджиро отошел от двери. Как же он будет жалеть об этом, но так правильно. — Не я же тебе нужен.       — Какой же ты все-таки придурок. И трус. — Сакураяшики несколько раз глубоко вдохнул. — Сам себе что-то придумал и веришь в это. Чертов слабак. — Но он не злился. Вообще ничего не было, хотя должно. Вишня слишком взрывной, чтобы вести себя сейчас так безразлично. — Спишь сегодня на диване.       И Коджиро бы забил, оставаясь на диване, если бы ситуация была другой. Что же ему делать теперь? Как вести себя? Может вообще сегодня уйти? Но то, как Каору хлопнул дверью, и как в эту же дверь прилетело что-то и разбилось, вмиг выбило ненужные мысли. Он только что не просто остановил Каору. Он отвернулся от него. Довел. Как тот парень, о котором они договорились никогда не вспоминать. Только сейчас его удар в сто крат тяжелее. Ну, и чем он лучше? Ничем. Хуже — да, однозначно. И судя по тому, что Каору ничего не крушит, он на грани. Поэтому послав все к черту, особенно домыслы о том, что было или будет, он заходит в спальню. Если его выкинут сегодня, то так тому и быть, но он не сдастся, пока не попробует. И как же он ненавидит себя, когда видит, как Каору дрожащими руками снимает серьги, как пальцы соскальзывают и он ранит себе губу. И это последняя капля, так как потом он начинает себя обхватывать руками, пытаясь так сдержаться. И черта с два Коджиро ему позволит это сделать, потому что если он закончит свои ритуал, не станет больше «их», поэтому дергает его за локоть на себя, снова хватает за руки и уже сам целует, шокированного от таких эмоциональных качелей Каору. Он даже не сразу понимает, что происходит. Не двигается и не дышит, пока его целуют почти так же, как и он ранее, только не кусаются. Отчаянно и словно прося прощения. И как-то все плохое отступает. Конечно, он поуродует, покапризничает, сам укусит, наступит на ногу, даже даст по роже, но в этот раз от него не отказываются. Поэтому следующий поцелуй начинает сам, толкает на кровать, нависает, закрывая их мягкой вуалью из собственных волос, словно их кто-то мог увидеть. Он все еще обижен, но не сопротивляется, когда его подминают под себя и разрывают поцелуй лишь только для того, чтобы снять футболку. На нем-то рубашка — оторвать одним рывком пуговицы не составляет труда. А вот джинсы, узкие пришлось стягивать с трудом. Каору даже хихикает, смотря на то, как бесится Коджиро и матерится. Правильно ли они поступают? Какая разница? Единственное что они делали не то, так молчали и верили в собственные домыслы. А то, что Каору сам подается вперед, забрасывая ноги на плечи, не зажимается и совсем не смущается, снова сам тянется за поцелуями, окончательно выбивает все глупости из головы Коджиро. Сколько раз он представлял себе этот момент, когда этот брехливый парень принадлежит ему, уже не сосчитать. Но реальность оказалась куда лучше. В тысячу раз. Потому что внутри него горячо, он просит, выгибается, стонет и, о боже, наслаждается, когда на него смотрят. Они точно сумасшедшие. Но так сладко было оттягивать эти нечеловечески красивые волосы назад, вынуждая запрокидывать голову, пока размашисто входит, выбивая хныкающий стон. У Каору грубоватый голос в жизни, но сейчас он словно мяукает, или у Коджиро что-то не то с восприятием. Но ему все равно. Особенно, когда от него отстраняются, только чтобы уронить и самому задавать темп. Слишком красивый. И не позволяет себе помогать, заканчивая этот раунд самостоятельно. Благо таких раундов у них будет еще очень много. Им всего по двадцать два. ***       — Никаких собак в нашем доме! — Каору нервно постукивал сложенным веером по ладони, а перед ним сидел Коджиро в обнимку со щенком золотистого ретривера. — Верни, где взял.       — Ну Вишенка, давай его оставим? Ты посмотри, какой он милашка. — Джо состроил самую жалобную моську и заскулил. — Не могу я его тем более вернуть.       — В нашем доме уже есть одно животное. И оно меня раздражает еще больше сейчас, чем эта псина. — Снова удар по руке.       — Это ты про себя? Так я привык. — Нанджо не смог пропустить камень в свой огород. — Или ты хотел кошку? Ну уж прости, мне одной за глаза хватает.       — И эта кошка сейчас разобьет тебе рожу. — Сакураяшики заскрипел зубами. — Нет, значит нет. Ни кошек, ни собак. Животные — это большая ответственность. Ты готов воспитывать, кормить и гулять с ней? Я — нет. Ты с утра до ночи в ресторане, я часто уезжаю. Так кто будет заниматься собакой? Рэки? Точно, отдай собаку ему.       — Не отдам. Золотце будет жить с нами. — Нанджо надул губы.       — Золотце… Ну и имя… — Каору тяжко вздохнул, поправляя очки. — Делай что хочешь, но я к этой псине не подойду. Будешь сам с ним возиться. — Не в силах больше выносить два щенячьих взгляда, он развернулся и ушел в свой кабинет, где эта маленькая псинка недавно устроила разгром и разлила дорогую тушь. Ничего, купит новую за счет этой гориллы.       Им по тридцать два. Они так же ругаются, а Каору и ударить может. Коджиро больше, чем сделать комплимент женщине, уже себе не позволяет. Хватило раза, когда они разбежались на несколько лет из-за недопонимания. И кто бы мог подумать, из-за кого они снова сошлись. Ирония судьбы, не иначе. Но теперь у них общий дом, в котором есть винный погреб. И тут уже не разойтись, да и кто захочет? И пускай Каору ворчать из-за собаки будет еще долго, но после сам будет ее выгуливать во время утренней пробежки и к ветеринару возить, когда та съест какую-то гадость. А когда он полностью смирится с присутствием собаки в их жизни, Коджиро притащит домой котенка, которого кто-то оставит возле дверей его ресторана. В этот раз возмущаться будут и Каору, и Золотце.