мизинцы

её ладони горячие и сухие; от неё пахнет спиртом и горькими таблетками. сатору обвивает руками её шею, бережно прижимая к себе. — я жива, годжо, — говорит иори, обнимая его. — утахиме, — зовёт он. — м? — обещай, что не умрёшь. — обещаю. — поклянись на мизинцах, — требует. — клянусь на мизинцах, — улыбается утахиме, переплетая их пальцы. и в этом есть что-то трогательно-интимное. в открытое окно врывается ветер, треплет светлые волосы сатору, и он прикрывает глаза, подставляя лицо потокам воздуха. "устал", — подмечает иори, замечая васильки под его глазами. иори смотрит на своё отражение в зеркале, на свой шрам, что красной линией рассекает её бледное, словно лист бумаги, лицо. губы предательски дрожат. — зато у тебя есть изюминка. лёгкий поцелуй в висок. кожа мгновенно покрывается мурашками, утахиме вдыхает воздух тихо и медленно, чтобы не спугнуть мгновение тишины и покоя. на губах замирает: "я не уверена в своём обещании". пророчески. потому что тело порванным плюшевым мишкой (ну он хотя бы тёплый) лежит в его руках, не двигаясь. утахиме иори застывает во времени, и все те невысказанные слова застревают комом в горле и оседают пылью. она в его глазах тускнеет, становится мраморным изваянием с трещиной на лице. роднее всех живых. сатору целует её в лоб, прижимая к себе, и давит всхлип. — ты солгала.