Ладошки

            

I'm covering my ears like a kid

  - Как же ты достал со своими постоянными истериками. То не так, это не там, как тебе вообще можно угодить?! - крики уже минут пять не покидают стены трёхкомнатной квартиры, в которой атмосфера спокойствия и тепла исчезла... - Да за эти два года наших отношений, ты ни разу не пытался что-то сделать! - исчезла два года назад. - Ты слепой или как? Вроде в жопу долбишься, а не в глаза. Гостиная словно звенит, отражает стенами голоса, и эхо ощущается необычайно чётко. - Рестораны, цветы, свидания. Что тебе ещё нужно? Это я предложил съехаться, - скандал перемещается в пространство кухни из гостинной, и тихий хлопок одной из дверей остаётся незамеченным. - А ты что сделал? - Терпел все эти два года. Вот что я сделал! - Какой ты бедный, терпеть ему приходиться. - Юнги, да ты же не можешь нормально. Когда ты уже отпустишь всё это?! Кошки скребут на душе, когда вижу его фотографии. Особенно в спальне, это просто невыносимо. - кухонный стол принимает на себя несильный удар ладонью, ваза из тонкого стекла мелко дрожжит вместе с пучком зелёных веточек мелиссы. - А что тебе фотографии в спальне? - стоит услышать пронзительный холод голоса Юнги и тело цепенеет на мимолётное мгновение. - Ты не представляешь, каким уродом я себя чувствую, когда мы трахаемся, и в какой-то момент замечаю его фотографию. Ощущение, будто я с чужим мужем попался, а он ведь умер! Ты когда-нибудь чувствовал вину перед покойником, которого никогда не знал? Нет? Я вот да, и это ужасно! - Нахуй. - Юнги кулаком бъёт по много страдальческому столу, а ваза подпрыгивает, опасно колеблется, но остаётся стоять. - Что? -Я сказал пиздуй нахуй отсюда, Чимин. - ещё удар. Ваза всё же падает. - Что ты.. - Чимин в попыхах сгребает прозрачное пятно воды руками, не позволяя подобраться к краю и стечь на паркет, - дай полотенце. - Уходи. - Юнги грубо хватает Чимина за предплечье, сильно сжимая пальцами. - Но... - вся злость как-то пропала в одно мгновение, все фотографии стали просто картинками, а в приоритете – остаться. Здесь. В квартере, откуда пропал покой два года назад, стоило Чимину появиться в ней. - Юнги... - Нет, я сказал уходи, - прежде чем Чимин смог отмереть, дверь балкона закрылась, а Юнги скрылся за мутью тюля на кухонном окне. - Блять. Чимин ещё раз взглянул на стол, где вода растеклась большой лужей, и вытер мокрые руки о домашние штаны. Тонкая струйка воды сорвалась на пол, и капли попали на босую ногу, поэтому Чимин поспешил удалиться из кухни, уже не пытаясь спасти паркет. В общей спальне он собирает свои "тряпки и побрякушки", как любит говорить Юнги. Вещи Чимин заталкивает в свой портфель, и верит, что за оставшимися он не приедет, а просто вернётся сюда. - Как же..., - домашние штаны – последняя вещь перед вжиклм молнии. Выходя из спальни, Чимин снова видит фотографии. Сколько же их в этой квартире. Так много фотографий того, кого в этой квартире уже не будет. Они везде. Висят на стенах, стоят на полках, лежат в пыльных коробках под краватью и на шкафах, хранятся на компьютере: фотографий Чимина, наверно, штук десять и то в телефоне Юнги, на котором ЕГО фотографий в разы больше. - Как же ты с ним жил?... Неужели с ним, может быть всё хорошо? - на одном из фото парень с тёмными волосами и в широкой футболке, глаза превратились в щёлочки из-за широкой улыбки, а на щеках поступили две очаровательные ямочки. Чимин так привык к лицу на фотографиях, что будто сам был знаком с героем всех изображений, хотя это неправда. - Может дело в том, что он тебя любил? Говорят, что человек фотографирует то, что любит, или как минимум что-то связанное с этим. У Юнги было около десяти фотографий Чимина, и целый архив с сотнями или тысячами снимков человека, с которым Чимин познакомился заочно. - Просто смешно, - в прихожей его провожает другая фотография. Там трое людей. Юнги, парень, правда с другим цветом волос, и мальчик. Чимин берёт рамку в руки и рассматривает лица. - Никогда не видел, чтобы он так улыбался. - на лице Юнги яркая, счастливая улыбка во все зубы. Кажется, за вещами придётся вернуться, но это он сделает потом. Чимин уходит, входная дверь хлопает вместе с дверью балкона. В квартире намного теплее, и Юнги дёргается от контраста температур. - Где эти... - глаза осматривают кухню в поисках бумажных полотенец, - а, вот. - вода исчезает спустя три небольших кусочка бумажной материи. Мелисса вместе с вазой отправляться в ведро, как завершение конфликта и отношений, которые Юнги точно закончит, но попозже. - Надо купить что-то в горшке. Бонсай, например. Ноги бесшумно передвигается по полу, соприкасаясь голой кожей с прохладным полом, пока Юнги идёт в соседнюю со спальней комнату. Дверь открывается, а тихое пение, близкое к шёпоту, доноситься до слуха Юнги, который остановилсч на пороге не в силах сделать шаг или отпустить дверную ручку. - Кёниль? - пустота комнаты не пугает лишь благодаря тихим приглушённым звукам со стороны дальнего шкафа. Юнги подходит ближе и открывает дверцы. - Кёниль. Маленький мальчик сидит в глубине шкафа, закрыв руками уши и напевая оттадалённо знакомую Юнги мелодию. Он поднимает голову на внезапно открытые двери и смотрит спокойно, без страха и слёз, с детской простотой и открытостью. - Папа, а вы закончили ругаться с дядей Чимином? - Да, солнышко, - Юнги берёт на руки сына и ногой закрывает шкаф. - Мы тебя напугали своими криками, да? - Он садиться на середину кровати и усаживает ребёнка на свои колени. - Немного, - Кёниль обнимает руками шею отца и кладёт голову на плечо, - но я воспользовался советом папы. - Папы Намджуна? Это ведь он тебя научил? - у Кёниля волосы мягкие, как у его папы, и поэтому Юнги запускает пальцы в растрепанные пряди и мягко массирует. - Да, он говорил, что если проблема не зависит от тебя, то прятаться от неё неплохо, - маленькие глаза с юнгиевским прищуром слипаются, но мальчик отчаянно промаргивается, чтобы не уснуть. - Папа Намджун тоже так прятался, когда я кричал на него. - Ты кричал на папу? - удивлённый взгляд ребёнка устремляються на отца, стоит услышать шокирующую новость. - Когда мы только съхались, - грудь Юнги вздымается с лёгким вздохом, - я часто кричал на него, он был очень неуклюжий. У нас постоянно что-то ломалось и билось, а мне приходилось всё это чинить. Каждый раз склеивать или сшивать, - Юнги смеётся, окунаясь в воспоминания, когда они были ещё студентами, и каждая вещь стоила непосильных денег, которых и так не хватало. - Ты злился на папу? - в детской радушке блестит прозрачная влага. - Тогда я очень злился на него. Я думал он специально, - губы мягко касаются лба сына, - но потом я настолько сильно его напугал, что он спрятался от меня, как ты сейчас прятался. Потом я никогда на него не кричал. - Папа, а почему ты не живёшь с ним сейчас? - маленькая ладонь сжимается на домашней футболке. - Папы больше нет на этом свете, - на глаза пробираются слеёзы, щекочут изнутри, и ресницы вздрагивают, - Наш папа был прекрасным человеком, но ему не повезло, - первые солёные дорожки появляются на щеках, проходят опасно близко с краями губ, растянутых в улыбке, и стекают к подбородку, - ни с мужем, ни с жизнью, - Юнги смеётся. Его муж погиб три года назад. Этот мир бывает жесток и забирает тех, кому ещё совсем рано уходить от любимых, от семьи, от чувств и эмоций. - Папа, не плачь, - Киёль стирает слёзы отца. Кожа его крохотных рук уже не первый раз пачкается слезами взрослых. - Я с тобой, - такой маленький взрослый: смотрит в самую глубь, проникает во все клеточки, чтобы действительно быть рядом. - Да, солнышко, ты со мной. Три года назад покой покинул стены этой квартиры вместе с мужем Юнги, который стал жертвой несчастного случая: машина влетела в столб, а молодой мужчина стоял на пути. Шансов выжить не было. Тело с силой ударилось о металл, оставило после себя кровавое пятно, фотографии которого ещё долго гуляли по сети, и Юнги потерял важную часть своей жизни. Два года назад Юнги заменил родное тепло, которое потерял, чужим. Он старался, не прижилось: разозлилось и окончательно разрушило хрупкие пылинки тепла, пускай и случайно. - Папа тоже здесь. - Кинёль указывает на дверной проём. Там пусто. - Где, солнышко? - Здесь. Он рядом. - Хорошо. Я не вижу его, но я поверю тебе. - словно ребёнок Юнги прячется в плече сына, прижимая сильнее к себе детское тело. Слёзы берут верх, и Юнги даже не пытаетается их остановить, тихо всхлипывает и позволяет детской кофточке намокнуть, пока его волосы мягко поглаживают две руки: ощутимая - сына, и невесомая - мужа. I find a way to block it I go La la la la la...