Привязанные

У Грантера внутри давно переломаны все кости, душа кровоточит, и с дымом откашливаются последние остатки желания жить. У Эпонины юмор черный и грубоватый, усмешка горчит одиночеством, а собственная несчастная любовь прорастает чертополохом где-то в области сердца. Грантер приходит в бар, чтобы забыть, что он существует. И что существует этот огромный нелепый мир, в котором он определенно совершенно лишний. Ему не устают об этом регулярно напоминать. Эпонина пить не умеет. Чаще всего она уходит после второго коктейля. Потому что грязные мальчики вроде Монпарнаса чуют легкую добычу за версту. Отвратительные акулы порока, жрецы чистого бесстыдства, им не нужно сердце - лишь тело, на котором должно быть как можно меньше одежды. Грантер хочет утонуть чуть менее страстно, чем спастись и всплыть на поверхность. Эпонина в спасатели явно не годится. У нее на лбу большими буквами написана собственная печаль и разочарование во всем. Рановато быть столь циничной для девушки ее лет, однажды лениво бросает Грантер. А мне плевать, мне плевать! - действительно, как будто выплевывает ему в лицо. Грантеру не хочется утираться. Он просто садится чуть ближе и забирает ее стакан, осушив его залпом за мгновение до того, как она ударит его и запустит пустым сосудом в стену. Позже ей немного совестно: все-таки раньше дебоширства за ней не водилось. Разве что парочка случаев-исключений. Эпонине и так хватает проблем с полицией и социальной службой. Впрочем, как и всей ее семье. У Грантера семьи как будто нет, но - странное дело! - он добровольно и молчаливо берет на себя обязанность опекать эту взъерошенную, подбитую некрылатую птицу. Птица периодически яростно угрожает выклевать глаза, но разве он не ослеп давным-давно? Ее темные глаза говорят: нет. Ее шершавые тонкие руки говорят: нет. Ее ломаная усмешка сквозь еле сдерживаемые слезы совершенно точно резюмирует: нет. Эпонина не верит, что может быть любимой. До дна высохший Грантер не знает, что такое - любить. Чуть позже они доказывают друг другу обратное.

***

- Мы друзья, Эп? - спрашивает однажды Грантер, глядя на мадемуазель Тенардье мутно, не слишком осмысленно и чуточку ехидно. - А как же иначе? - колко иронизирует Эпонина, нервно дернув худым плечом. Потом их одновременно утягивает друг в друга, в долгий поцелуй до нехватки кислорода, а после... Он провожает ее "домой". И Эп не решается сказать, что дом для нее ничуть не безопаснее темных подворотен Парижа. Эр сам узнает об этом позже.

***

Когда они впервые остаются на ночь в его съемной квартире-конуре-мастерской, Грантер небрежно рисует углем ее неидеальный профиль, а после они по-странному целомудренно засыпают в обнимку на полу, на изъеденном молью старом ковре. Наутро, разумеется, все дико болит. Голова и тело. Но это не касается сердец. Парадокс?

***

- Почему ты не отведешь меня в свой кружок наивных идиотов? - однажды вопрошает Эпонина, глядя уже не колко, а со смягченным интересом. - Потому и не отведу, - резко и хрипло перебивает Грантер. Я ее смерти не отдам, не годится ей гореть в огне неистовой борьбы, думает мрачный художник. Да и ему больше не так, как раньше, хочется поймать пулю в грудь. Вроде как, теперь у него есть одно существо, которому он как нужен как минимум на полтора процента. Эр не торопиться высказывать это вслух. Поэтому Эп не возражает.

***

- Неужели мы с тобой... - как-то непривычно неуверенно начинает Эпонина и тут же осекается, одергивает себя. - Да я и сам не знаю, - с деланным безразличием отвечает Грантер. В ту ночь они снова спят на полу, потому что кровать слишком узка для двоих. Вот только теперь Грантер на последние гроши покупает плед, чтобы укрыть дворовую девчонку потеплее, когда заснет и чуточку расслабится.

***

Утром они вместе жмурятся от весенних солнечных лучей, что пробиваются в узкое чердачное окно. - Апрель, - с сонной полуулыбкой констатирует Эп и, проснувшись наконец, внезапно отбрасывает плед. - Что это за фигня? - спрашивает она у Грантера таким тоном, словно он украл у нее последние гроши без зазрения совести. - Что это, Эр? Для чего? Художник глубоко вздыхает и сгребает ее в неловкие объятия, дышит горько-табачным запахом ее каштановых волос. - Видимо, мы с тобой и в самом деле... - начинает он медленно и неуверенно. - Молчи! - Эпонина прижимается к костлявым ребрам крепче и всхлипывает совсем по-девичьи.

***

- Люблю! - уверенно говорит мадемуазель Тенардье, покидая пыльный чердак ровно в десять утра. Грантер не уточняет - кого, как, почему. Грантер бережно целует родинку на ее грязной ладони. И то, как она испуганно сбегает, хлопая хлипкой дверью, только подтверждает его догадку. Эпонина вернется. Они будут жить. Они будут дышать друг другом до самого последнего удара сердца. И у печали больше нет над ними такой бесконечной власти.