Изгородь

***

Смириться с тем, что ты мертв, как оказалось, было не так сложно. По крайней мере — это куда проще, чем думалось при жизни. Раньше, душа пылала страстным огнем. Радостей всех он не видывал и многое хотелось попробовать. Тогда хватался он за дело любое, которое только мог. Учился новому. Отдавал все свое время, теряясь в учебе. Хотелось думать, что жил он все свои года для себя. Пусть каждый раз боролся ради желанной похвалы.

***

Сказать честно, Дилюк подумать не мог, что так рано встретит смерть. Ох, он даже помнит, что произошло в тот день. От воспоминаний одних все тело ломит, фантомной болью отдаваясь в закромах создания. Как сейчас он помнит отвратный скрип тормозов. Резина об асфальт стирается, чуть ли не искрится. А до столкновения считанные секунды остаются. Затем наступила тьма. Не то чтобы неожиданно, но невероятно болезненно. От страха тогда и глаз сперва открывать не хотелось. Только щебет птиц и шум ветра успокаивали. Дилюк не знает почему, но благо одному лишь чуду, оказался он среди леса. В тот день Дилюк Рагвиндер умер. Архонты, как же давно это было? Три… Нет. Все же… Год… Пять? Головная боль — словно раскаленной иглой — пронзает, стоит только начать думать об этом. Болезненно морщась, он касается висков. В ушах в отвратительном звоне все мысли теряются, мешая сосредоточится и самого себя не слышно. О чем это он? Ах, да. Смирение. Сказать честно, не то чтобы был иной выбор.

***

Рагвиндер, признаться, все еще не до конца понимает, как устроено место, в которое он попал. Напоминало оно, наверное, период около средневековья, может, чуть позже. Правда, законы здесь совсем иные, не те, о коих говорилось в книжках по истории, о которых помнилось при жизни. Да и люди здесь, вероятно, добрее. Вечных войн, по крайней мере, не наблюдается. И на том спасибо. К отсутствию техники и прочим прелестям двадцать первых веков, к слову, тоже быстро привыкаешь. Куда сложнее — доставить свои первые письма, что неумелой рукой писались — скорей карябались — пером. От неопытности, ставил Дилюк чернилами уж слишком жирные кляксы. А потом бумаги эти комкал, выкидывал на пол и садился писать вновь. Переписывать, даже если помарка незначительной была. «Больно невежливо отвечать другим непонятными загогулинами» — убеждает себя Дилюк. Хотя сознание просто не допускает ошибок из-за старых привычек и недобрых воспоминаний.

***

Дилюк, к удивлению собственному, репутацию достойную заслужил весьма быстро. С самого начала, в городе ветров, его приняли с теплотой, пусть никто не знал, откуда странник неизвестный взялся. Люди свободные — уже словно родные — действительно душу грели. А добрым словом и теплой улыбкой, Дилюк завоевал ни одно сердце. Все же, опыт у него подобных был. Работа в таверне — иногда пусть шумная, но в действительности та, о которой он сам мечтал и всегда хотел, пусть никогда не признавался. Люди здесь — самые разные, не боятся душу свою раскрыть. Шутят и громко смеются. Иногда грустят и на плач срываются. Ведают о своих великих приключениях и подвигах. Или просто о маленьких делах. Дилюку доверяют. Привыкать не пришлось слишком долго Здесь было хорошо. Мондшандт — словно — личный рай для Рагвиндера.

***

«Смерти», как таковой, на самом деле и не чувствовалось. Ведь тело его осталось прежним, даже продолжило развиваться с каждым годом. А голова его все также в здравии оставалась и чего-то «темного» в сознание не закрадывается. Наверное, он лишь боялся других спрашивать о их кончине. Находил это скорее невежливым. Наверное, Дилюк считает, что оно ему и не надо. У каждого своя тайна и порой лучше не касаться душ чужих, иначе рискуешь уничтожить их, ломая ребра, тела в отвратном состоянии оставляя. Дилюк, честно, предпочитает об этом не думать. Ведь сейчас ему хорошо.