я просил у богов только этого

— Гарольду не нужно этого видеть… Почти умоляет Грира и всех его грязных шестёрок-крыс. Несложно унизиться на смертном одре, если всё ради Него. Он не заслуживает наблюдать за её затуханием. Он, что однажды её зажёг. Мартина смеет дотронуться до драгоценного, ценнейшего, сокровенного. Не сносить ей за это крашеной головы. Хруст шеи привносит подобие катарсиса. Мёртвое тело падает на пол, как мусор, который Самаритянин вскоре подметёт. Грир старается, прямо-таки старается сокрыть ленивое ошеломление. — А что, — усмехается она, — Мистер Грир? Ваша философия гласит, что любой человек заменим. — Однажды эта философия была и вашей, Мисс Гроувз. — В прошлой жизни. Рут судорожно, отчаянно мечет взглядом в Гарольда, дабы не промахнуться и не потерять его из виду в этот финальный час. И смотрит. Смотрит прямо, без намёков и скрытых смыслов: намёки стали фактами, скрытые смыслы — явными. Смотрит, чтобы выразить всё, чего никак не сказать. В десятке сантиметров от неё жужжит пила, что в течение этой минуты размозжит ей мозги. Если так тому и быть, если так ей суждено уйти, она уйдёт, глядя Гарольду в глаза. О большем просить греховно, ибо большего не существует. — Многое изменилось с тех пор, — договаривает Рут не Гриру и не себе, но Ему. Единственному достойному человеку на этой планете. Единственному оплоту безопасности и доброты. Гению. Кумиру. Божеству. Другу. Машина внемлет мольбе своей главной жрицы. Она оставляет двоих любимейших людей умирать. И как же лучше? Умереть первой, устроив Гарольду кровавое зрелище, или последней, позволив разбиться сердцу, горящему в предсмертной агонии? И даже пила тут не понадобится: стоит ей только увидеть Его страдания, как она сгниёт изнутри. Жужжание всё ближе и ближе. Наливающиеся слезами глаза — к потолку, как и учили, хотя божественная сущность вовсе не там, а в двух местах сразу: в ухе и прямо перед ней. Разделённая на два дополняющих друг друга начала. Подвижные зубчики привлекательно блестят, отражают половину её страшно-улыбчивого лица. Если Гарольд каким-то чудом выживет, то будет винить в её смерти себя и только себя. Не попробует осознать, что так долго она продержалась исключительно ради него. Эти несколько лет были тайным ей подарком, блаженной отсрочкой неизбежного. Без Гарольда она не найдёт смысл. Без Гарольда она весь смысл потеряет. Если они не смогут покинуть это помещение вдвоём, то лучше она не покинет вовсе. — Я хочу, чтобы ты знал, — выводит Рут одними губами и приподнимается насколько позволяют ремни, — меня создал лишь ты один. Он глотает всхлипы, чуть ли не ревёт. А она — а что ей? Давит очередную улыбку, в этот раз настоящую. Действительно настоящую, ослепительную. Так не улыбалась никому уже давно, но Ему и всем Его подвигам — да хоть на миллиарды лет вперёд, пока лицо не опухнет от горя. Ложится обратно. Закрывает глаза и перекладывается на левый бок, ведь именно слева стоит оперативник с пилою. Лишь ты один, Гарольд. Лишь ты один. — Мисс Гроувз! И это последнее, что она слышит: его истошный, кровящий крик, сползающий по коже мякотью, его попытка окликнуть её, чтобы обернулась ещё хоть раз. Ещё хоть раз сверкнула бесовскими глазками и акульими зубками. Ещё хоть раз неуместно отшутилась. Ещё хоть раз поспорила о насущном — о Машине. Ещё хоть раз преклонилась перед его величием. Ещё хоть… Но следующего раза уже не будет. Не в этой вселенной, Гарри. Но в одной из тех, где я буду тебя любить.

***