Бег с петлей на шее

У Чонгука на руке самое обычное и тупое «Что?», абсолютно бесцветное и ни о чем. Вопрос на любую фразу, и Чонгук тушуется, разглядывая свою метку. Потому что, судя по всему, это он должен завязать разговор, да еще и сказать что-то откровенно странное и глупое, раз его соулмейт такой «Что?». Хотя вроде бы и понятно, к нему полезет какой-то незнакомец, пизданет что-то с диким пусанским акцентом, явно будет смотреть в лицо своим невинным пока еще взглядом, возможно, смущать, и это «Что?» явно будет защитной реакцией. А может, агрессией. Чонгук этого боится больше всего, он еще слегка робкий и не освоился в Сеуле. Он массирует метку, а потом привычно прячет ее под напульсником. Ему всего двадцать, он учится на первом курсе Сеульского университета уже седьмой день, и он еще не встретил своего соулмейта. Приятно познакомиться. У третьекурсника Тэхена то ли химическая завивка, то ли взрыв на макаронной фабрике, но волосы густой кудрявой копной топорщатся над головой словно пушистый нимб. Красиво. Чонгук залипает. Он бессовестно пялится на него в буфете, не отводит взгляд, даже когда какой-то однокурсник пихает его в бок и откровенно над ним смеется. Челка Тэхена лезет в глаза, и Чонгуку очень хочется убрать ее и посмотреть, как он выглядит без этих кучерявых локонов. У него, кажется, очень красивые глаза, ресницы чернее, чем взгляд у пускающего на него слюни Чонгука, и грех такие прятать. Чонгук замечает Тэхена еще в первый день, когда у них была торжественная церемония вручения студенческих билетов. Третий курс просто ошивается у лекционного зала, разглядывает первокурсников и откровенно над ними ржет — потому что «смотри, какие еще зеленые, улыбчивые, радостные, а не с потухшими глазами и списком заболеваний по эмкабэ-десять». Чонгук тогда слышит, оборачивается, щупает глазами старших, те выглядят как аджосси и аджуммы, и Чонгук даже теряется. А потом цепляет взглядом чернейшие глаза и смуглую кожу. И все — Ким Тэхен его краш на всю жизнь. На седьмой день любования Чонгук все же собирает яйца в кулак, насколько на это способен, и подходит к Тэхену. Караулит его после второй пары, когда замечает, что тот без своих вечных друзей. Вот идет один, весь такой соблазнительно красивый, кудряшка дергается пружинкой от каждого движения, и это так одуряюще, что Чонгук в который раз залипает. Он откровенно боится, да и кто бы не боялся. Но он боится не самой встречи, а того, что они с Тэхеном не соулмейты. Вот он сейчас откроет рот, скажет фразу, а она не совпадет с тем, что написано у Тэхена. И все. Жопа. Не соулмейты, галочки в списке не совпали, ваши дороги разошлись, идите нахер. Во рту пересыхает, и Чонгук мнется на две ступеньки ниже, когда Тэхен подходит к нему и удивленно вздергивает брови. Он открывает было рот, чтобы возмутиться, как Чонгук его перебивает:        — Ты мне нравишься. — Что? Капкан захлопывается, у Чонгука сердце бьется где-то в мозгу. Бам-бам-бум! Очень хочется прыгать, скакать, вертеться, он мог бы даже сделать сальто назад, но не на лестнице, конечно же. На лице невольно расцветает улыбка, он разглядывает хмурое лицо Тэхена, и рука сама собой тянется сдернуть напульсник. — Ты знаешь, сколько человек мне уже говорило такие слова? Слишком много, чтобы я смог запомнить. Рука застывает на полпути. Тэхен устало вздыхает, скрещивает на груди руки, смотрит на него сверху вниз как на полного придурка. И только сейчас Чонгук замечает, что губы у него какой-то странной формы, кривой что ли. Улыбается он как-то одновременно и невинно-неловко, но иногда мелькает что-то такое, что Чонгука пугает. Это снисходительная усмешка, Тэхен кривит в ней губы. — Но… Чонгук все же обнажает запястье, тянет руку к Тэхену, мол, на, смотри. Тэхен фыркает, на нем оливковая рубашка с короткими рукавами и напульсник. Он слегка одергивает краешек, и Чонгук видит «Ты мне нравишься». Он почти хватает его за запястье, но Тэхен резко от него отшатывается: — Ты ведь понимаешь, что у тебя самые обычные, ничего не значащие слова? Сколько раз на дню ты слышишь «Что?» в свой адрес при первых встречах? Если ты узнал, что написано у меня на запястье, то это не значит, что ты можешь ко мне подходить и пытаться делать вид, что ты мой соулмейт. Чонгук растерянно пялится на свою руку. — Но у нас ведь совпало… — шепчет он, и тогда Тэхен закатывает свои красивые глаза к потолку. — Весь университет знает, что у меня там написано. Я прячу метку просто из вежливости, или вдруг кто из незнакомцев подкатит на улице. Бывай, у меня пара в другом корпусе. Краш всей жизни спускается по лестнице, и Чонгук провожает его взглядом. Тэхен все еще светится, озаряет лестницу и коридоры своим светом, оставляя Чонгука к кромешной тьме стоять на верхних ступеньках. Чонгук не знал о метке, он учится здесь всего седьмой день и еще не успел ни с кем подружиться, чтобы разузнать такие вещи. О Тэхене он знал лишь фамилию, курс и расписание. Чонгук трет бессмысленную метку и вдруг понимает: кажется, его отверг собственный соулмейт.

***

Спустя семестр следующим крашем жизни становится Пак Чимин, тоже с третьего курса, но с другого факультета. Чонгук за полугодие успевает спрятать чувства к такому далекому и, оказывается, мерзкому Тэхену куда-то в коробочку и выкинуть эту коробочку в море. Ну ее нахрен. Он решает, что они все-таки не соулмейты, потому что при первой встрече сердце должно было обязательно екнуть у обоих, а не только у него. Что Тэхен должен был закричать, заорать и руками размахивать: — Ура, я нашел своего соулмейта, ты такой красивый! А не вот это вот все с подтекстом «пошел в задницу, и не в мою». Чонгук плачет в подушку, когда добирается после пар в общежитие, рыдает в душе, рыдает, когда ест рамен, и не рыдает, когда общается с родителями по видеосвязи, потому что стремно, что тебя кинул собственный соулмейт. Он не соулмейт, решает Чонгук ближе к сессии, потому что должны были быть бабочки, розовые сопли, жили долго и счастливо, как в сказках, а не «ты очередной влюбленный мальчишка, таких, как ты, у меня сотни». Ким Тэхен красивый, аж глаза режет, популярный, со стайкой девчонок и парней за спиной, но такой мудак, чтоб его. Чонгук с трудом отдирает от него глаза и скрипит зубами. А потом видит на тех же самых ступеньках Пак Чимина и вкрашивается по самые уши. Тот виляет задницей, а задница в рваных джинсах в обтяжку, через дырки видны острые коленки, дотронешься и сдуешься, как воздушный шар. И эти футболки, вечно на размер больше, а то и два, когда линия ключиц режет глаз, а стоит только нагнуться, и видно все: от сосков до пупка. Чонгук старается забыть Тэхена и свои растоптанные чувства, все-таки Тэхен не пуп земли, свет клином на нем не сошелся, они же вряд ли соулмейты, просто совпадение, надо жить дальше. А для жить дальше отлично подходит Чимин с его развратной улыбкой, крепкой задницей и стройными ногами. Но где-то внутри у Чонгука все равно свербит: у него на запястье блеклое и глупое «Что?», а у Чимина на руке напульсник. Повторяться не хочется, у Чонгука и так сердце в тряпочку, едва-едва живет.

***

Они ходят в один бассейн — Чонгук как-то вынюхал от однокурсников, что Чимин занимается плаванием, а еще ходит в качалку. В бассейне Чимин в одних плавках, и это настолько ух, что Чонгук даже жалеет — хочется с головой да обо дно, хотя он уже. У Чимина такой пресс, такие руки, такие ноги, а спина! Чонгук даже завидует, так, по-мужски, а еще радуется, потому что в каком-то неопределенном будущем это все когда-нибудь станет его. Плавки впиваются Чимину в задницу, он поправляет их, с разбегу ныряет рыбкой в хлорированную воду и скользит у дна, Чонгуку почти не видно. Он в этой плавательной шапочке такой красивый, хотя уши торчат слоновьими, и очки эти страх божий, но Чимин весь такой ладненький, красивенький, ему все идет, пусть хоть в мешке ходит. Чонгук в шапочке как глиста, уродец уродцем, в зеркало лучше не смотреть, плавает где-то в уголочке, чтобы ни дай бог не увидел кто. Руку плотно обхватывает резиновый напульсник, чтобы не слетел в воде, и Чонгук давит в себе очередное желание собрать яйца в кулак и подойти к Чимину, и снова это его тупое «Ты мне нравишься», опять «Что?» и пощечиной «Ой, иди нахер». Чонгук боится быть отвергнутым и это нормально.

***

Чимин теряет напульсник в бассейне, он этого не замечает и идет в душ. Чонгук ловит плавающий на поверхности напульсник и вдруг ему страшно. Он движется хищной акулой к бортику, вылетает на плитку и бежит-скользит рысью в душ, за Чимином. Он видит его голую задницу, мощную спину, накачанные бедра, но сейчас не до этого. Чонгуку надо быть максимально спокойным, он залезает в соседнюю кабинку и жадно смотрит: Чимин упирается рукой в кафель, глаза закрыты, он смывает с себя хлорку. «Ненавижу тебя», — на запястье, и Чонгук перестает таращиться и отводит взгляд. Спешно натирает себя мылом, так, без мочалки, и понимает, что не снял шапочку. Та с отвратительным звуком отлипает ото лба и сразу так хорошо и вау, и боже. Он только что подсмотрел метку у своего краша, и вроде как неприлично, неэтично, можно даже сказать, преступление, но почему-то так радостно, что пиздец. Сердце наворачивает кульбиты, Чонгуку от избытка эмоций хочется сальто назад, но нельзя — они в душевой.

***

Чонгук в принципе без принципов, он не двенадцатилетняя девчонка, которой подавай только соулмейта и это их дурацкое «жили долго и счастливо и умерли в один день». Он никогда не был против отношений без соулмейтства: иногда приходится ждать своего истинного годами, его и в тридцать, и в шестьдесят встретить можно, и что теперь не жить что ли? Это как секс до брака. Чонгук не против и никогда не был, он и к Тэхену-то подкатил именно с такими мыслями, хотя внутри все же с надеждой свербило «а вдруг?». «А вдруг?» не вышло, ну и ладно. Пак Чимин круче, но что самое главное, Чонгук знает его метку, и ему кажется, она идеально сочетается с его. — Ненавижу тебя. — Что? Чонгук караулит Чимина на той самой лестнице, на тех самых ступеньках, и Чимин тоже в этот раз один. Весь такой из себя, лоб открыт — сексуально, длинные серьги, проколотый хрящ, накрашенные губы, коленки в джинсовых дырках. У Чимина на лице пиздец, бледность и испуганные глаза, и Чонгуку это вдруг нравится. Именно так должен был выглядеть Тэхен, «пошел прочь обратно в коробку, я же тебя в море утопил». — Ненавижу смотреть на тебя и думать о том, какой ты все-таки красивый, а я с тобой даже не знаком. Чимин так и стоит с открытым ртом, губы пухлые, очень хочется потрогать, наверное, даже не пальцами — языком. А потом эти губы растягиваются в улыбке, счастливой и радостной, и Чимин тянется показать ему запястье, и Чонгук вторит движениям. Они пялятся на метки, глупо разглядывают друг друга, и Чимин вдруг спускается на одну ступеньку и крепко его обнимает. — Я ждал тебя всю жизнь, — шепчет он в шею, и Чонгуку одновременно и прыгать хочется, потому что Чимин его краш, но вроде как и стремно, потому что Чимин не его соулмейт, а чей-то другой.

***

Чимин весь такой нежный, романтичный, ласковый и, вообще, плюшечка. Такого только тискать и тискать, любить, лелеять и холить. Накрывать предварительно согретым на батарее пледом, целовать в щечки и бежать заваривать чай. У Чонгука в душе столько нежности и заботы, что не знали выхода все его двадцать лет, он ее расплескивает, не в силах удержать в емкости, но ему нравится. Потому что Чимин отдает с лихвой: сидит на его коленках, обнимает, желает доброго утра в каждой утренней смс-ке и спокойной ночи в каждой ночной. Зарывается маленьким носом в шею, целует, дышит, скользит языком к уху, и ах! Они не особо торопятся пачкать простыни. — Времени у нас навалом, — шепчет ему Чимин, забираясь ручонкой в трусы, и хватает уже твердый член. Чонгук жарко дышит ему куда-то в ключицу, стонет, ноет, двигается в ладошку, и когда кончает, ему хочется плакать. Обнимать Чимина, виснуть на нем тряпкой и наконец-то признаться, потому что совесть совсем уже мозги проела молью. Чимин весь какой-то крашовый, брючки в облипку, можно трогать сколько влезет, чем Чонгук и пользуется, но в груди почему-то свербит. Он без принципов, ему все равно, как секс до брака, а вот Чимин свято верует в их истинность, и от этого жутко плохо и тошнит. Потому что Чимин хороший, готовит ему, кормит с рук и даже домашку иногда с ним делает. Ну как делает, сидит с ним в библиотеке и больше отвлекает, чем помогает, потому что откровенно пялится и губы облизывает. Медленно так, от уголка к уголку, а потом большим пальцем так оттягивает нижнюю, видно зубы. Знает ведь, как это выглядит со стороны и что Чонгуку это нравится. Чонгук утыкается тупым взглядом в учебник, яростно вчитывается в текст, а потом перечитывает, потому что нихрена не ясно — гложет совесть, хоть сальто назад с окна второго этажа прям в кусты. — Я тебя люблю, — признается ему Чимин, хватая за руку, где-то через месяц после той встречи на ступеньках, и у Чонгука кишки в животе сворачиваются узлом. — И я тебя, — кивает он. А потом они яростно целуются в комнате Чимина, — соседа нет, его выгнали, — лезут друг другу в штаны, трусы, сдирают футболки, и Чонгук почти хочет плакать. Потому что не его вот это вот все: острые темные соски, ребристый пресс, вставший в ответ на его ласки член. Чье-то другое это все, но не его точно. Но почему-то признание так и не слетает с языка, потому что Чимин весь такой перед ним беззащитный, раскрытый, смотрит во все глаза, а глаза черные, но не чернее, чем у Тэхена, и Чонгук злится. Трахает Чимина жестче, чем он того заслуживает, а потом ему стыдно, и он зацеловывает свои укусы на его теле, лижет их, извиняется, и двигаться начинает медленнее, нежнее. Чимин стонет ему в плечо, но Чонгук сухим взглядом смотрит в стену и молча катает на языке все подряд: от ненависти к Тэхену до совестных извинений на коленях перед Чимином.

***

Тэхен меняет прическу: стрижется, выпрямляет волосы, зачесывает их назад. Лоб у него красивый, а глаза — еще краше. Чонгук раздраженно провожает его взглядом и давит остро возникшее желание подойти и ударить его по лицу подносом. Просто так. Они с Чимином постоянно вместе, всегда за руку, напульсники больше не носят. И как-то Чимин ему признается, лежа в его кровати, — на этот раз без чонгукова соседа, «иди погуляй где-нибудь часа два-три», — что он свою метку терпеть не мог. — Ненавижу тебя, — он трет запястье, кожа вокруг надписи краснеет. — Я всегда думал, ну вот чем я заслужил такие слова, да еще и в первую же встречу. Что сделал не так? Чем насолил? Столкнулся с соулмейтом на улице и опрокинул на него кофе? Сказал что-то не то? Обидел? И когда ты подошел ко мне с этой фразой, я так испугался. Думал, прямо там умру, на лестнице. Чимин утыкается лбом ему в плечо, и это такой жест доверия, что Чонгуку в очередной раз стыдно и совестно. Он открывает рот, чтобы наконец-то признаться, но тут же захлопывает его. Если он расскажет, то Чимин его бросит, оставит одного, а Чонгуку одному совсем быть не хочется. Потому что в одиночестве тоска по не-соулмейту Тэхену, а к ней еще присоединится тоска по не-соулмейту Чимину. — Я люблю тебя, — говорит Чонгук и обнимает разомлевшего от ласк Чимина. Ему хочется привязать его к себе, потом клеем облить и скотчем примотать к собственному телу, чтобы не убежал. Почему-то вдруг кажется, что убежит, рано или поздно.

***

У Юнги с утра плохое предчувствие: крутит внутренности как в мясорубке, и это не к добру, он точно знает. Сегодня студенческая ярмарка, Юнги в душе не ебет, зачем она нужна, и почему всех их в добровольно-принудительном порядке сюда загнали. Он лавирует в толпе, ретируется прочь и прячется в туалете почти час, думая, как бы незаметно свалить: он насолил как-то старосте курса еще в первый год обучения и теперь она точит на него зуб. Юнги курит в кабинке, усевшись на унитаз с ногами, когда Тэхен резко открывает дверь и громко хмыкает. — Чего тебе? — раздраженно спрашивает Юнги, но Тэхен молчит, и приходится поднимать голову — козырек кепки мешает разглядеть лицо бывшего. — Пак Чимина помнишь? Юнги невольно шипит, выпуская дым сквозь зубы. Конечно же, он его помнит. Чимин словно заноза, нет, бревно в заднице, отравляет ему жизнь еще со своего первого курса. — Как такую зазнобу забыть. — Он отбил у меня соулмейта, — сообщает Тэхен, и у Юнги глаза на лоб лезут. — Мы с тобой расстались тысячу лет назад и даже месяц не повстречались. Мне, честно говоря, похуй на все твои сопли-слюни с истинным. У меня, вообще-то, из-за тебя во вражьем списке под номером один появился Пак Чимин, потому что это я, оказывается, тебя у него отбил, а не ты от него сам добровольно на своих двоих. Но поподробней. Тэхен драматично вздыхает, и это так бесит, ну прям надавать бы мелкому подзатыльников, но Юнги наконец-то опускает ноги на пол и ждет. — В прошлом семестре, в самом начале года, ко мне подошел какой-то первокурсник и прямо с ходу мне мою же фразу. — «Ты мне нравишься?» — Ага. — А ты его послал. — Ну конечно! — Тэхен пожал плечами. — Таких, как он, у меня было до кучи. Ты и сам помнишь, когда мы встречались, такие передо мной штабелями укладывались. Юнги помнит. Это совершенно не бесило — ему было плевать. — Сам виноват, нехрен было напиваться на вечеринке и потом еще лезть играть в карты. Проиграл — плати. — Кто же знал, что мне загадают всем показать свою метку, — Тэхен поджимает губы. Глупо все это было, Юнги его даже жалеет, смотрит печально, курит весь такой в черном, мрачный парнишка. — На следующий день весь универ был в курсе. Уже третий год все знают, перваки первым делом пронюхивают и начинают приставать. — Кончай ныть, что дальше-то? — А я ему в ответ свое типичное «Что?». А у него оказывается это набито на запястье. Он мне этим в лицо так потыкал, ну и я, сам понимаешь, — Тэхен мрачно смотрит на хена из-под черных густых бровей, и этот взгляд мог бы быть до мурашек, потому что лоб чистый и открытый и эти глаза, черные и бездонные. Но Юнги уже давно на его взгляд, и он только откидывается спиной на бачок и смеется. — Доигрался. — Ну я же не думал. Отшил я его, в общем. Подумал, очередной зеленый дурачок в розовых очках. А потом вечером что-то мне так нехорошо стало, все никак его из головы выкинуть не мог. — Ты что, весь семестр по нему сох? — удивился Юнги. — Ага. — Вау, Ким Тэхен да больше полугода уже как влюблен и стремается подойти? Не ожидал от тебя, обычно ты «вижу цель — не вижу препятствий». — Вообще-то, препятствие есть и зовут его Пак Чимин. — Черт, — чуть было не сплюнул Юнги. Он докурил и бросил сигарету в мусорку, встал и подошел к зеркалу, поправил кепку. — Неужели он для тебя препятствие? Ты же вроде как беспринципный — можешь кого угодно даже у соулмейта отбить. — Ну нет, — тянет Тэхен, даже смущается, — я же не такой ублюдок. С чего ты решил, что я такой? Связь — это святое. — При этом ты все равно умудрился разбить сердце своему парнишке. — Ах, если бы он был моим, — вздыхает Тэхен. В этот раз искренне, и Юнги и вправду проникается, он же не черствый кусок говна, у него тоже есть сердце. — Да плюнь ты на все. Если этот мальчишка твой соулмейт, то с Чимином они просто так от скуки встречаются, пока ждут своих соулмейтов. Взял, пришел, сгреб в охапку своего истинного и ушел. Тоже мне, хватит соплями давиться, ты же вроде не нытик. — Они перестали носить напульсники. — Оба? — вот тут Юнги даже рот открывает. Закрывает только тогда, когда цепляет взглядом свое ошарашенное отражение в зеркале. — Похоже оба думают, что они соулмейты.  — Значит, их фразы совпали. А с чего ты решил, что он твой? Может, он, как обычно все первогодки, разнюхал где-то твою фразу, вот и решил подкатить. — У него такое лицо было, когда я его отшил. Словно за борт выкинул. Я, конечно, весь такой гордый, мимо него прошел, но все равно как-то нехорошо вышло. Я как будто ему сердце из груди вырвал. Мне кажется, он ничего обо мне не знал. Просто подошел познакомиться, а я его как из ведра окатил. — Ну, а с Чимином-то что? Думаешь, против системы пошли? Решили быть вопреки всему вместе и обманывают всех, мол, мы истинные, поэтому сняли напульсники? — Понятия не имею, хен. Чимин вроде идейный, для него связь и вправду нечто святое. Он и от меня первое время метку прятал, только потом открылся. — А что у него там? — Юнги бросает словно бы невзначай, но почему-то ждет и облизывается. — Хен, извини, но не скажу, это слишком личное. Мы с Чимином, конечно, не общались ни разу с тех пор, как я его бросил и ушел к тебе, но все равно как-то неправильно будет, если я расскажу. — Ну и ладно, — кивает Юнги. Не очень-то и хотелось. — Зачем ты мне душу изливаешь, мы же вроде как не вместе уже давно? — Просто, — и тут Тэхен мнется, теряется, весь скукоживается то ли от стыда, то ли от страха. — Они с Чимином вечно под ручку ходят, не отлипают друг от друга, словно привязанные ходят. А я хочу с Чонгуком поговорить. Постоять рядом. Извиниться, объяснить все. — Хочешь, чтобы я отвлек Чимина? — На тебя он точно отвлечется. Мне кажется, я его хорошо знаю: если ты налетишь на него, скажешь что-нибудь в своей обычной манере, он расплачется и убежит. — Ну тогда по логике Чонгук должен будет кинуться за ним. — Не кинется — я не позволю, — твердо шепчет Тэхен, и это пугает даже такого матерого и ничего не боящегося Юнги. — Ой не знаю. Не хочу я даже смотреть на этого Пак Чимина, он мне не нравится. Он у меня Хосока прямо из-под носа увел, полгода с ним встречался и на меня злорадные взгляды кидал, мол, выкуси, Мин Юнги. Бесит — слов нет, а у меня на Хосока, вообще-то, планы были, он мне нравился. — Да ладно, хен, помоги, в долгу не останусь. Юнги смотрит на него тяжело, недовольно, кусает губы, но сдается, потому что Тэхен привычно лезет обниматься, зная, что хен терпеть этого не может. По крайней мере, когда у него нет чувств к этому человеку.

***

Чонгук крепко держит Чимина за руку, будто боится, что тот, как собака с поводка, сорвется и убежит вслед за какой-нибудь машиной. Вокруг них коршуном вьется Тэхен, и Чонгука это напрягает, вот он и держит Чимина мертвой хваткой. — Вот черт, и что ему тут надо? — вдруг говорит Чимин, и Чонгук оборачивается. К ним на всех парах идет какой-то парнишка, весь в черном, в кепке, на козырьке болтается кольцо. Чонгук мимолетом отмечает, что ему идут выбритые виски, россыпь колец в ушах, а потом понимает, что Чимин делает шаг назад, будто хочет спрятаться за спиной у Чонгука. — Это Мин Юнги, — шепчет он испуганно. Чонгук о нем что-то да слышал, вроде учится на выпускном курсе, вроде как крутой и донельзя опасный. Он с ним ни разу не сталкивался, и вот он широкими шагами подходит к ним, почти вплотную. Лицо у него какое-то бледное и непроницаемое, он тычет Чимина пальцем в грудь: — Ненавижу тебя. — Взаимно, пидора ты кусок. Тишину вокруг них можно даже пощупать, оно как желе, пуньк пальцем в нее и она такая вжух — рябится. Всю спесь с лица Юнги словно ветром сдувает, он, кажется, бледнеет еще сильнее, становится почти серым, аж синяки под глазами чернеют. — Что ты сказал? — хрипло шепчет он и вдруг тянется к своему запястью. — Пидора ты кусок, — злобно бросает Чимин, голос у него абсолютно ровный и спокойный, он вроде как не понял. Зато до Чонгука доходит быстро, он крепко-крепко сжимает ладонь Чимина, тот дергается — больно. — Чего тебе? Нервы сдали, вот и решил нарушить нейтралитет? У нас же с тобой холодная война, ходим, косимся друг на друга как идиоты. Юнги явно пропускает его слова мимо ушей, взгляд у него такой, что Чонгуку становится не по себе. — Ты! — говорит Юнги и тычет запястьем Чимину в лицо. Тот опускает взгляд, начинает читать вслух, и тут Чонгук хватает чужую руку и резко толкает Юнги. Дергает Чимина на себя и раздраженно шипит: — Чего тебе?! — Соулмейты, — кто там говорил, что Мин Юнги страшный и опасный и с ним лучше не связываться? Чонгуку почему-то смешно, он улыбается, криво и испуганно, но улыбается. Со стороны, наверное, не поймешь. Юнги выглядит как-то затравленно, шепчет, бубнит что-то себе под нос, гладит свое запястье. — Соулмейты, — тихо повторяет он, и Чонгуку становится за него страшно. Чимин все же заглядывает ему в руку, цокает, растерянно смотрит на Чонгука. Они все еще крепко держатся за руки, точнее, это Чонгук впивается в его ладонь ногтями. — У меня уже, вообще-то, есть соулмейт, — Чимин трясет в воздухе их сцеплением рук. — Но метка у тебя, конечно… необычная. У Юнги такой взгляд, будто его сейчас разорвет. И Чонгук замечает, как Тэхен на них смотрит. На них, оказывается, смотрят уже все и достаточно долго и много, и это как-то странно. — Пошли, — Чимин пожимает плечами и ведет его прочь из толпы, Тэхен провожает их взглядом, растерянным и ужасно радостным почему-то.

***

— Что за Мин Юнги? — Да так, — Чимин улыбается, ведет себя как обычно, тискает его за щеки, но что-то определенно не так. Чонгук чует, это, наверное, его собственный страх. — Я же на самом деле не идейный — я был до тебя много с кем. Еще на первом курсе встречался с Ким Тэхеном, — на этих словах Чонгук давится воздухом, — а потом он ушел к Мин Юнги со словами «Ну мы же все равно не соулмейты». Они не так уж и долго провстречались, где-то пару недель что ли, потом расстались. И я, как дурак, ждал, что Тэхен вернется, планомерно растаптывал свою обиду, потому что вроде бы и хочется, и колется. Он мне очень нравился, и я вправду думал, что приму его с распростертыми объятиями. — А он? — Он так и не вернулся ко мне, — Чимин грустно улыбается. — Я на него не злюсь, не знаю, наверное, смирился. Но вот Мин Юнги, — Чимин щурится и даже невольно сжимает маленький кулачок. — Как же он меня бесит. Я все таращился на него во время перемен и разрабатывал целые планы, чтобы подгадить. — Не думал, что ты такой мстительный, — задумчиво тянет Чонгук. — Я заметил, что они с Чон Хосоком неровно друг к другу дышат. Намечалось у них что-то, а я отбил его прямо на вечеринке! Увел его из-под носа Юнги, — Чимин улыбается. — Взгляд у него был тогда такой… ммм… не передать словами, он словно этим взглядом мои кишки на палку наматывал. Я ловил на себе ненавистные взгляды, кидал на него такие же злобные, у нас вроде как молчаливая война. — Он твой соулмейт, — выпаливает Чонгук. — Нет, это просто совпадение. Ты — мой соулмейт, — Чимин тянется к нему через всю кровать, чтобы поцеловать, но Чонгук отворачивается. Губы мажут по щеке, Чимин растерянно смотрит на него, трогает подбородок своими пальцами, пытается заглянуть в глаза. Чонгук много раз думал, а как бы звучали его первые слова Чимину, если бы он не знал, что у него написано на запястье? «Ты мне нравишься» наверняка. Потому что эта фраза всегда была в его мозгу, всегда с ним, всегда на кончике языка. И это жуткое «Ненавижу тебя» ну совсем никак с ним не вязалось. И пусть Тэхену на него плевать, и он ему не нужен, но пусть хотя бы Чимин будет со своим предназначенным. Так правильнее. Чимин ошалело глазеет на него, мнет пальцами одеяло, лицо от света ночника у него очень бледное. — Ты знаешь, что это очень страшно: подглядеть чужую метку и подстроить избранность? — Знаю. — Ты ведь понимаешь, что я мог бы просто так с тобой встречаться, без всяких этих меток? Чонгук молчит, потому что сейчас-то он это понимает. И ему бы сказать «Да!», но у Чимина уже появился соулмейт, и он теперь им только мешает. — Не хочу тебя видеть, проваливай, — заявляет Чимин твердым сухим голосом, и Чонгук слышит в них слезы. Вот он уйдет, закроет за собой дверь, а Чимин потом всю ночь в подушку прорыдает, как он сам, когда Тэхен ему отказал. — Прости меня, — повторяет Чонгук и уходит, и слышит, как за дверью раздаются рыдания.

***

Проходя мимо одной из аудиторий на третьем этаже, Чонгук видит взрыв на макаронной фабрике. Узнает Тэхена, а потом видит рядом с ним Чимина. Забитого до безобразия и подавленного. Они о чем-то долго разговаривают, Чонгук следит за ними из-за приоткрытой двери. Рука Тэхена на плече Чимина, он что-то шепчет ему на ухо, и Чимин то дергается всем телом, то кивает, то тут же качает головой. Чонгук боится — вдруг она отвалится, покатится к его ногам. Чонгук отступает от двери аудитории, когда третьекурсников становится больше, они вереницей муравьиного строя сочатся в кабинет, и Чонгук, отворачиваясь, замечает, как на него пялится Мин Юнги. Все такой же в кепке и весь в черном, смотрит на него из-за угла, и почему-то становится страшно.

***

Чонгук продолжает смотреть на Чимина, внутри больно свербит, и ему бы наконец-то сорвать тряпочку, что раньше было сердцем и снова в коробку, а потом в море. Ему очень стыдно — Чимин весь какой-то съежившийся, потерянный, смотрит на него потухшим взглядом, и Чонгуку хочется к нему через толпу в столовой бегом и обнять, и шептать: — Люблю, слышишь? Люблю, прости. — Привет, чего грустишь? — Тэхен подсаживается к нему за столик, и Чонгук удивленно роняет лапшу обратно в миску. У него на голове снова копна кудряшек, это вдруг бесит, потому что глаз совсем не видно, те зыркают на него как сквозь занавески. Чонгук старается на него не смотреть, сначала трогает свою лапшу палочками, мешает ее, а потом смотрит на одиноко сидящего за дальним столиком Чимина. Почему-то без привычной толпы друзей. Грустно, хочется подойти и сжать его руку, крепко-крепко. — Эй, ну посмотри на меня, — тянет Тэхен. Голос у него вроде бы и насмешливый, как тогда, в начале года, но сквозит какой-то печалью. Он вдруг накрывает чонгукову руку своей, пальцы у него длинные, прямые, красивые. — Прости меня. Давай начнем заново? Пожалуйста? От этого «пожалуйста» тянет под ложечкой, лапша встает поперек горла. Чонгук растерянно пялится на чужие пальцы, на запястья, там нет напульсника. — Ты мне нравишься, — шепчет Тэхен. — Что? — Чонгук сглатывает. Рука трясется под его ладонью, и очень хочется ее встряхнуть, как одеяло, когда ночью становится жарко. Но Тэхен крепко его держит, царапает ногтями кожу, притягивает ближе, боится, что его оттолкнут, смотрит прямо в глаза, и что-то в них мелькает. Чонгук глядит на дальний столик. Он видит, как к Чимину присаживается Юнги. Сначала долго стоит над ним, как смерть с косой, пока тот растерянно смотрит на него снизу вверх, а потом садится напротив. Чимин изучает свои руки, опустив голову так, будто хочет поцеловать свои ботинки, а потом криво ухмыляется, когда Юнги что-то говорит, и вдруг начинает смеяться. — Вот видишь, и у них вроде как все налаживается, — Тэхен все еще гладит его руку, и Чонгук отмирает. — Привет, — шепчет он и краснеет. — Привет, — Тэхен улыбается.