слепое пятно

Арсений… Арсений бесит. Вечно либо из себя что-то изображает этот дурацкий Арсений, притворяется каким-то другим, кем-то другим, лишь бы не самим собой — балагурит стареющим шутом, картонным Петрушкой с размалёванным лицом, деревенским дурачком, либо замирает, словно выключает в голове одну-единственную лампочку, освещающую весь окружающий мир — молчит, взглядом печальных глаз держится за случайно выбранную точку, так, словно за неё и правда можно удержаться, чтобы не упасть совсем. Не бесит, конечно — какая уж тут бесяка? Но жалко его, какого-то давно безнадёжно потерянного, словно самому себе чужого, словно уже бессильного что-либо изменить. И вот жалость эта — уже бесит, но не так, чтобы сильно: просто зудит где-то под кожей, под кадыком — как лёгкая аллергия в начале весны, тянет поджилки неуместной простудой, путает мысли вчерашним, почти незаметным похмельем. От Арсения очень тяжело. Антон и сам не дурак быть дураком, и выходит у него отменно, прямо на зависть — хоть свою школу открывай, собирай народ, делись мастерством: налетай, расступись, дураком становись! Зато весело. И не скучно. И с дурачков — что? Верно — взятки гладки. А если добавить чуточку инфантильности и для себя самого несколько сомнительной милоты — ещё и прощать будут всё на свете, всё разрешат и всё дадут, ещё и похвалят в конце, всем в пример поставят. Не жизнь, а сказка какая-то, ёб твою мать. Антон и сам притворяется, потому что притворяются все — в кого ни плюнь — такая у них работа, а то и вовсе так устроена вся эта третья от Солнца планетка, к которой у Антона, если честно, есть вопросики. Антон и сам притворяется — засовывает своё дурное настроение куда подальше, скрывает раздражение за шумными шутками, улыбается, если устал, и всё в этом роде, — перед камерами или зрителями, не вхожими в круг друзей коллегами и просто чужими людьми. Но это же маски, всем очевидные неумелые маски, призванные лишь помочь соблюсти банальные правила приличия — не более. Но Арсений притворяется весь, от кончиков ресниц до последнего эритроцита. Антон — каким бы дураком ни был — наблюдает за ним украдкой, и с каждым днём беспокойный камень на его груди становится всё тяжелее и тяжелее, и от этого самому становится кисло. Если бы потрудиться, приложить сил и времени, и составить некий график плавных и резких скачков настроения Арсения, получился бы вполне истеричный зигзаг, и почти ни одной, даже очень коротенькой, горизонтальной прямой: ни в скверном состоянии, ни в хорошем, ни в нейтральном. Вообще-то, это Антон у них отвечает за ребяческую беспокойность, за много шума из ничего, но его график — видит Бог! — был бы куда ровнее. Арсений никогда не заговорит о себе первым, и не пожалуется, даже если в боку у него застрянет случайно кем-то оброненный нож, даже если нож этот будет у самого нежного, хрупкого горла — он не скажет ни-че-го, сука такая, не попросит помощи, хотя бы за руку взять не попросит, чтобы не чувствовать себя один на один с воинственным и неприятным миром. Но если руку ему протянуть, улучив правильный момент, то шансы вполне себе есть, что он хоть немного раскроется, доверится на крохотную крошку — читай: сплюнет что-то в себе больное, пренебрежительно улыбнувшись, словно и не саднило вовсе внутри, словно не страшно доверяться, — позволит себя поддержать, подставить плечо на пару минут, чтобы успеть хоть немного перевести дух. Чужая душа — потёмки, но Арсений — это вообще тёмный лес с волками и оборотнями, русалками и троллями, жрущими камни, и климат в этом лесу просто пиздец: сыро и холодно, ветрище и сумерки. Нет, иногда и в этом негостеприимном местечке поднимается солнце, разогнав облака и загнав всю нечисть под коряги и камни — тогда Арсений улыбается так лучезарно и ярко, что невольно хочется надеть солнечные очки, чтобы не ослепнуть. В такие моменты Арсений ходит, едва касаясь ступнями земли, отвечает невпопад, а продуктивность его возрастает настолько, что в эти непродолжительные периоды счастья он с лихвой компенсирует неработоспособность в мрачные дни. Непродолжительные. Антон наблюдает за Арсением, осторожно выглядывая из-под козырька надвинутой на самые глаза чёрной кепки, и уже почти ни о чём конкретном не думает — измотался. Когда-то же тлеющие угли должны прогореть, остыть совсем, обратиться в пепел да развеяться по ветру, чёрт бы их побрал? Только не прогорает что-то никак, уже сколько месяцев, уже сколько лет. Арсений опять надевает излюбленную маску весёлого и лёгкого на подъём шута, и можно было бы легко ему поверить, если только не смотреть в глаза, печальные до прозрачности. Как часто Антон задавался вопросом о том, каким словом можно было бы назвать их отношения? Миллион, добрый миллион раз он спрашивал сам себя, отчаянно перебирал варианты, как чётки, но так и не нашёл ни одного, хотя бы сносного. Они не друзья, не приятели даже, не добрые знакомцы, но и не чужие, не вынужденные коллеги. Нет в мире того слова, того понятия, того понимания, что их связывает. Потому что есть она, есть — эта едва различимая в своей тонкости, полупрозрачная красная нить, что соединяет их бессильной дугой, не даёт разлететься на самые отдалённые друг от друга концы вселенной, не даёт унять мысли, перестать помнить, перестать считаться друг с другом. И это выматывает, пожалуй, больше всего. В этот раз Арсений, после очередной вспышки, гаснет слишком быстро, и делается молчалив и рассеян сильнее, чем в прошлые разы. Антон смотрит на него, и думает, что вот сейчас как раз пора, точно пора обернуться, протянуть руку, ухватить крепко и надёжно за ладонь, помочь подняться на ноги — такие дела. — Арс? — Антон зовёт тихо, сутуло горбясь на слишком низком для его роста диване и покручивая в напряжённых руках полупустую измятую с уголков пачку сигарет. — М? — Ты чего-то грустный. Одиннадцатичасовое солнце косыми лучами лезет сквозь пыльное окно, полосует комнату на контрастные зоны, щиплет глаза: они сидят вдвоём в промозглом с утра кабинете офиса, оба, не сговариваясь, приехавшие сильно раньше назначенного времени. — Да… Есть такое. Ничего, я сейчас справлюсь, только кофе выпью. — Что случилось? — Антон спрашивает прямо, приподняв козырёк кепки, чтобы смотреть глаза в глаза, если только Арсений согласится принять поддержку. И он соглашается. — Да так… расстался кое с кем. И улыбается так, что по морде двинуть ему хочется с разворота. Обесценивать себя Арсений просто мастер-фломастер. — Вот как? Погоди, ты же буквально месяц назад это говорил… До сих пор переживаешь? Не так, чтобы Арсений за несколько лет смог привыкнуть к тому, что Антон прямолинеен, как судья, зачитывающий приговор, и внимателен, как женщина. Теряется, смущается сам себя, улыбается мучеником на плахе. — Да?.. Нет, Антош, опять просто. Что-то мне не везёт совсем. — Опять? То есть, ты за месяц кого-то нашёл, влез в отношения, и успел так в них поверить, что опять ходишь убитый из-за того, что не срослось? — Типа того. Каждый раз на что-то надеюсь, и в этот раз правда казалось, что всё может зайти подальше. Но не фортануло. Антон встаёт, открывает скрипучую оконную раму, впуская в комнату кричащее солнце и холодный воздух, прикуривает неторопливо. Внутри всё вспыхивает от маленького язычка пламени на зажигалке, как сто тысяч щипучих бенгальских огней, от которых ожоги веснушками, и никакой радости. Наверное, стоит промолчать, раз уж взялся поддерживать, но, если честно, Антон — не бессмертный, не железный и не слишком мудрый, и сердце в нём горячее, хоть и исколотое постоянными этими неудачами Арсения. Не сердце, а решето уже. — Сколько можно, Арс? Сколько, блять, можно? Не самый лучший выбор — начинать такой разговор в начале рабочего дня, но Арсений реагирует на вопрос, не защищаясь: опускает голову виновато, ёжится от промозглого апреля, сочащегося из окна, но не просит замолчать, даже не прикрывается улыбкой, и Антон продолжает, потому что накипело, натёрло уже во всех местах до ссадин. — Ты вообще себя не ценишь, да? Господи, тебя послушать, так ты ведёшь себя, как маленькая девочка, считающая, что без отношений она никто. Прыгаешь из постели в постель, как последний долбоёб, даёшь собой пользоваться, а потом грустишь, словно у тебя весь мир рухнул. — Я отвратителен, да? Жалкий такой. — К сожалению, — говорит Антон, и смотрит на Арсения, притихшего на низком диване, и оголтелое солнце вылизывает абрис его фигуры золотистым свечением, оставляя всё внутри непроглядной чернотой: Арсений не видит его глаз. — Но не для меня. — Ты слишком добрый. — Я слишком ёбнутый, Арс, давай называть вещи своими именами. А ты… Честное слово, если бы я не знал тебя так хорошо, как знаю, то записал бы в безмозглые шлюхи. Сколько у тебя было парней за последний год хотя бы? Арсений, весь золотой и холодный от солнца, жмурится крепко-крепко, отворачивается и сжимает лежащие на коленях руки в кулаки, словно Антон ему сейчас по щеке ударил со всей силы. Впрочем, примерно это он и сделал, бессильный перед самим собой, бессильный молчать. — Ты о своей репутации совсем не думаешь? Или тебе кажется, что никто не замечает? В нашем мире вообще нет ничего тайного, мистер Наивность, если ты об этом забыл. И мне до мурашек обидно, что ты выставляешь себя такой дешёвкой, вовсе ею не являясь. — Просто, — тихо-тихо говорит Арсений, зачем-то пытаясь оправдаться, не пасть ещё ниже в светло-зелёных цепких глазах, хотя обоим очевидно, что он уже давно лежит на самом дне. — Просто я слишком боюсь одиночества, Антон. Невыносимо мне быть одному, понимаешь? — Понимаю. Но не понимаю! Вот скажи мне, — голос у Антона, приглушённый белёсым табачным дымом, звенит от напряжения, — тебе вообще плевать, с кем? Лишь бы не одному? — Нет! Нет, господи, нет. Это всё выглядит паршиво, но я… Послушай, пожалуйста, я называю это «расстаться», но, на деле, чаще всего всё обрывается на третьем-четвёртом свидании, и до секса доходит далеко не с каждым. Я не «прыгаю в постель» к каждому встречному. Ты мне не поверишь, я понимаю, но… — Да верю я. Я верю, Арс, хотя бы потому, что хочу верить. Мне только интересно, как ты умудряешься быть настолько слепым. — Что? — Ничего. — Антон. — Батон, блять. Бенгальские огоньки шипят и искрят, бьют по оголённым нервным окончаниям, Антон злится так, что не может взять себя в руки. Накопленное годами бессилие вылезает наружу из каждой трещины злыми, слишком откровенными словами, разбитыми нервными затяжками. — Ты меня презираешь? — А тебе не похуй? — Нет. — Пидора ответ. Какой же ты тупой. Тупой и слепой! Ты, блять, Арсюша, весь мир перетрахаешь, да, в поисках Того Самого, но хер увидишь то, что прямо перед носом? Арсений выглядит так, словно ему в лицо только что хорошую порцию ледяной воды вылили, даже плечи расправляет, щёку трёт взволнованно, глаза прищуривает, пытаясь в тёмном силуэте, обрисованном солнцем, разгадать потаённый какой-то, недоступный смысл. Антон же, который Арсения видит всего целиком, почти насквозь, злится ещё сильней — на всё подряд, на всех подряд. — Вот скажи мне, — просит он, отправив окурок прямо в окно щелчком пальцев, и тут же торопливо прикуривая новую сигарету. — Каким надо быть, чтобы ты обратил внимание? По тем, о ком я знаю, у меня вообще не вырисовывается никакой логики. Кроме шуток, складывается впечатление, что ты хватаешь всех подряд, не разбирая. Но ты же не можешь быть настолько неразборчивым? — Антон, я не «хватаю». Чего ты завёлся так? — Не хватаешь, стало быть? То есть, ты себя ценишь, и понимаешь, что с тобой должен быть человек, отвечающий хоть каким-то требованиям? — Да. Да, конечно. Антон делает глубокий вдох, потом — глубокую затяжку, медленно выдыхает дым через нос. Хорошо, что Арсений сейчас не видит его лица, его глаз: не злых совсем, если разобраться, а просто ужасно, нечеловечески грустных. — И что же? Расскажи мне, Арсюша, дорогой. Расскажи, каким надо быть, чтобы тебе понравиться? Иметь две руки, две ноги, член и задницу? Тогда, уж прости, я просто не понимаю, чем я-то не хорош? Тишина падает на них резко, словно тумблер переключили — оглушительная, звонкая, немая, огромная. Кажется, оба перестают дышать, и только солнце сверлит пыльный прокуренный воздух острыми лучами-иголками. — Антон, я… я не понимаю. — Мало того, что слепой, так ещё и тупой. — Антон сжимает виски ладонями, опустив голову. Жмурится, чтобы сдержаться, не рассыпаться на тысячи осколков, потому что он уже не сдержался, переступив черту. — Блять, не так, не так! Совсем не так я хотел тебе это всё сказать! У меня была добрая тысяча вариантов, но случился самый дерьмовый. — Шаст… я, что… тебе нравлюсь? Что-то в голове громко влажно щёлкает, как отломанная ураганом ветка, и оставаться в этой ситуации кажется просто невыносимым. — Да пошёл ты, — рявкает Антон и просто вылетает из комнаты, оглушительно хлопнув дверью. Вокруг Антона мир схлопывается в одно мгновение, максимально безапелляционно разделив всё на «до» и «после», и горячая удушливая волна затапливает изнутри, захлёбывает собой, не давая сосредоточиться, хотя бы осознать только что содеянное, сказанное. — Да пошёл я на хуй, — тихо рычит он, запираясь в своей машине, и несколько раз со всей силы бьёт ладонями по рулю. Но это ни разу не помогает, внутри всё кипит и плавится, а вся злость, негодование, обида и усталость, шальным ядовитым комом направляется теперь только на самого себя. — Долбоёб! Просто Арсений куда лучше, чем сам о себе думает, мать его. Он куда лучше, чище и правильней, чем выставляет себя, словно специально стараясь измараться, опуститься. Придурочный, словно он уже на себе крест поставил, просто из-за того, что несколько мудаков не смогли разглядеть в нём то, что Антон видит с самой первой встречи. Столько месяцев, столько уже лет Антон — вообще не заточенный под долгое самокопание и, уж тем более, страдание! — таскает в себе огромное чистое чувство, что нервы ожидаемо сдают. Да, он никогда открыто не «подкатывал» — слово-то какое мерзкое! — но всегда был рядом, заботился в меру сил и умений, куда больше, чем остальные! Честное слово, ну невозможно было не догадаться, когда уже все — все! — общие знакомые давно утвердились в непоколебимом простом знании: Антон Шастун влюблён в Арсения Попова куда больше, чем просто по уши. Но, если посмотреть очевидной правде в глаза, — Арсений не обязан догадываться. И воспылать взаимностью — тоже не обязан совершенно, тем более, после такой вот уродской сцены. Просто сдали нервы. — Антош, ты вообще собираешься на работу являться? — интересуется Дима из динамика телефона, проигнорировав агрессивное рычащее «Что?!» вместо приветствия. — Тут как бы совещание по новому проекту, хотелось бы тебя видеть. Ты когда приедешь? Резкой вспышкой становится стыдно за свою истеричность, но сейчас вернуться в здание и смотреть на Арсения кажется задачей буквально невыполнимой. — Да я давно уже… В машине сижу. Только я не пойду, наверное. Ты скажи там, что я заболел, или ногу сломал, или мне башку прострелили… — Что случилось? — от Диминой собранности и сдержанности всегда становится немного легче — хоть какой-то островок твёрдой земли под ногами в бушующем озверевшем море страстей. — С Арсом поцапался. Дима берёт небольшую паузу — наверняка, трёт глаза под очками пальцами, оперативно принимая решение о том, как максимально безболезненно выйти из сложившейся ситуации. — Ладно, — наконец, говорит самый лучший в мире друг. — Окей, я попрошу отложить совещание на часок. Ты на парковке? Я сейчас. Антон только дышит глубоко, считая вдохи и выдохи, но к сотому сбивается со счёта, и просто терпеливо ждёт. Дима — не тот, кто будет жалеть и подбирать выражения, но он всегда, чёрт, оказывается прав, и Антон просто старается подготовиться к тому, что сейчас получит звонких пиздюлей. Впрочем, заслужил, чего уж. Дима открывает дверь и садится на пассажирское через несколько минут, достаёт из кармана пачку сигарет, прикуривает, явно подбирая слова. — Что ты ему сказал? — Что он ведёт себя, как шлюха. Он опять с кем-то помутил пару недель, опять расстался и опять грустный. — Не самый верный способ поддержать ты выбрал, дружочек. — Знаю. Мне просто башню сорвало, Дим. Я прямо выбесился. — На то, что ты — не один из этих бесконечных его пассий? — На то, что он в упор меня не замечает. Дима качает головой — уже давно прямым текстом посвящённый в душевные терзания Антона, — вздыхает терпеливо и задумчиво, а смотрит осторожно, почти мягко. — Ну… А ты ему хоть раз прямо говорил, что он тебе нравится? — Нет, но… — Нет, Антош, не для всех это очевидно. Для многих — да, но не для всех. А Арс у нас натура сложная, тонкая и возвышенная во всех отношениях, ранимый что пиздец, он же просто не позволит себе такое подумать о близком человеке. Хотя бы для того, чтобы не напороться на очередной отказ. — Блять. — Зря ты его, конечно, в шлюхи записал. — Я не записал! Я так и сказал: что выглядит это всё так, но не для меня! Что я-то знаю, что он не такой, и что меня злит, что он совсем себя не уважает! — Каждый, — тихо, но веско говорит Дима, — справляется со своими страхами и с одиночеством, как может. И имеет на это полное право. — Да пошёл я на хуй, — очень грустно повторяет Антон, роняя голову на руль. — Долбоёб. — Пошёл, конечно. Тот ещё долбоёб. Ты только не раскисай, вам поговорить надо. У него рожа такая, словно он только что отряд оживших мертвецов увидел, Антош. Давай ты сейчас успокоишься, потом мы немного поработаем, и вы обсудите всё? Даст Бог, успеете оба немного остыть и выдохнуть. Спорить с Димой нет ни желания, ни сил, ни права, поэтому Антон только обречённо кивает и, докурив, нехотя тащится в офис, уговаривая себя хоть немного сосредоточиться на рабочих моментах. Арсений на него не смотрит. Вообще ни на кого не смотрит, не отсвечивает даже, сидя в самом дальнем углу, и просто на всё молча соглашается, кажется, особо не вдумываясь. Совещание кажется бесконечным и мучительным, и Антон, практически ни на мгновение не сводящий с притихшего Арсения встревоженного взгляда, мучительно ждёт конца переговоров. — Давай поговорим? — Арсений идёт на контакт первым, когда коллеги, всё ещё шумно переговариваясь, расползаются кто куда. — Кажется, нам надо поговорить. — Но не тут. — Конечно. Антон молчит всю дорогу до своей машины, потом — молчит, выруливая с парковки, только тихо матерится на пробки, и нервы его натягиваются до предела под робким, растерянным взглядом справа. В итоге он доезжает до дома Арсения, выходит из машины и просто садится на скамейку в пустынном внутреннем дворе — переходить границы личного пространства он пока не готов, совсем не готов. Не готов к этому и Арсений, всё ещё озадаченно хмурый и, вместе с тем напуганный. Он просто встаёт рядом, убирает руки в карманы, сутулится и больше не смотрит. — Антон… — И что? Что ты мне скажешь? Что не спишь с коллегами? — Да, я не сплю с коллегами, никогда. Мне нахрен это нужно? Чтобы потом вот так, как сейчас, всю дорогу друг от друга шкериться по углам? Кажется, в этом месте у Арсения особо болит, и он звучит в тон резко и взвинченно, чем только подогревает в Антоне новую волну бессильной ярости: на ситуацию, судьбу, самого себя. — Ну и заебись тогда, что. — Чего-то не заебись, вот ни капли. Ты можешь нормально со мной поговорить? Антон глубоко затягивается, а потом просто поднимает голову, и голос его дрожит звонко, когда он говорит: — Нормально? Хорошо, Арс, давай нормально. Прямо. Ты мне нравишься так, что у меня мурашки, блять, размером с кулак. С первого взгляда нравишься, прикинь? И я бы, наверное, что-нибудь сделал, да только у тебя вечно то один, то второй, то сотый, и ты то летаешь, то грустишь — у меня просто не остаётся ни единой лазейки, чтобы к тебе подступиться. Вообще-то, я стараюсь. Каждый ебаный день стараюсь показать тебе, что ты особенный, но ты же нихуя не видишь. Ну, значит, у меня и шансов нет? Стать хотя бы одним из вереницы твоих бесконечных попыток, — я уже и на это бы согласился. — Я не знал, — тише тихого выдыхает Арсений, кое-как дослушав до конца. — Антон, клянусь тебе! Мне бы и в голову не пришло, я вообще никогда в этом свете ни на кого из коллег не смотрю. Я вообще был уверен, что ты по девушкам. — Фьють-хэй, фокус-покус. — Ты правда считаешь меня шлюхой? — Нет. Нет, не считаю. Просто хочу, чтобы ты, блять, увидел себя таким, каким вижу я, и уже начал себя уважать. Я хочу, чтобы все тебя уважали, чтобы ни одна сука не посмела подумать про тебя дурного. Хочу, чтобы каждый, каж-дый, ёб твою мать, кто знает о моих к тебе чувствах, говорил «и не удивительно», а не крутил пальцем у виска. Окей, я тебе совсем ни в одно место не упёрся? Что ж, ты в своём праве, Арс, но, блять, прекрати втаптывать себя в грязь уже и размениваться на уёбков, вообще не понимающих, насколько ты хорош! — А ты? Ты не уёбок? — всё ещё тихо спрашивает Арсений, садится рядом и вытягивает ноги, глядя в затянутое теперь облаками небо. — Я? Нет, совсем. Я придурок — чего не отнять, того не отнять, — но я хороший. — Это я знаю. — Бляха, Арс… Откуда тебе знать, от чего ты отказываешься? Ты знаешь меня лучше всех этих придурков, можешь же быть уверенным, что я не натворю херни. Откуда тебе знать, что я не смогу сделать тебя счастливым? Я смогу, я знаю. Я же не брошу тебя, как все прежде. В сердце кипит, нежность пополам с обречённостью, и от неё, нежности этой, сдавливает горло и шумит в ушах, как от резкого перепада давления, руки слабеют так, что сигарета чуть не падает из пальцев. — Вот хотя бы так я хотел тебе об этом сказать, а не то, что я тебе утром наговорил. — Да нет, — Арсений пожимает плечами так, словно сам в себе не видит и малейшей ценности. — Ты всё правильно сказал утром. Только… Только я не могу так, слишком всё резко. Пожалуйста, дай мне время подумать. — Сколько хочешь времени, Арс, я уже столько сам с собой в этом варюсь, что почти привык. — Прости, что чуда не вышло. Ты его действительно заслуживаешь, чуда этого, да только выбрал ты совсем не того, кого стоило бы. — Прекрати. — Ну не просто же так у меня вообще никогда ничего ни с кем не клеится. Что-то во мне не так. — Да просто напарываешься на уебанов, вот и всё! — Антош, — так пронзительно улыбается, что гипотетический крест, Арсением на себе поставленный, сейчас виден почти на самом деле. — Если тебя окружают одни мудаки, то стоит задуматься о том, что дело в тебе, а не в мудаках. Приходится взять паузу на то, чтобы заставить себя сделать вдох и не начать крушить всё вокруг от слепящего бессилия. — Что же ты себе такого страшного сделал, что так к себе относишься? — Просто смотрю на вещи трезво. — Арс… Арс, ты же лучше всех, — несчастно и просительно тараторит Антон, глядя на его расслабленный профиль. — Ты лучший на самом деле, не в шутку! Ты невероятно красивый, бесконечно талантливый во всём, ты, чёрт бы тебя побрал, сексуальный до чёртиков! Умный, интересный, загадочный даже. Ты внимательный, чуткий и иногда ужасно трогательный, такой, что тебя хочется спрятать в карман у самого сердца, чтобы никто не смел обижать, даже смотреть чтоб никто не смел! Ты взрослый и рассудительный, ты пиздец, какой смешной, и ноги у тебя, это просто самострел. Я иногда смотрю на твои родинки, и думаю, что мне полный привет, никак в кучу не собраться. И то, что ты родом из девятнадцатого века, меня это буквально с ума сводит. Конечно, такое быдло, как я, тебе не пара, тут у меня нет вопросов, но ты-то! Ты-то сам должен понимать, что ты — это пиздец. Просто пиздец, насколько лучший. Что-то у Арсения в груди шевелится от этих слов — искренних, абсолютно чистых, — Антон чувствует это кожей, но никак определить не может. Потому что Арсений, мать его, кроме шуток — самое загадочное существо во вселенной, и с этим остаётся только смириться и рассматривать, даже не пытаясь разгадать. — Наверное, ты единственный, кто так думает. — Но это же не правда! Просто ты, зачем-то, надел шоры, и словно специально выбираешь кого похуже. Сам себя наказываешь ты, что ли? — И совершенно не собираюсь наказывать тебя. — А, — Антон сглатывает укол в груди, и старается выпрямить спину. — то есть, никакого времени уже не надо? Ты уже всё решил? — Ты сам сказал, что я взрослый. Значит, должен принимать взрослые решения, даже если они всем не нравятся. Я не могу подвергнуть риску наши карьеры только ради сомнительной перспективы того, что ты во мне не разочаруешься. А ты разочаруешься, Антош, я уверен. Антон всё же даёт себе волю — вскакивает и со всей силы бьёт ногой по стоящей рядом мусорке, так, что её жестяной бок жалобно скрипит, выгибаясь вовнутрь. — БЛЯТЬ! Арсений, конечно, такого буйства не ожидал, и сейчас бледнеет вспышкой, то ли за себя боясь, то ли за самого Антона, а то и вовсе за психическое состояние соседей. — Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ЕБУЧИЙ ТЫ ИДИОТ! Голос его громом Иерихонской Трубы отдаётся от стен домов, разлетается хриплым эхо, и Арсений замирает, словно опущенный в жидкий азот. Но когда Антон, круто развернувшись, делает несколько шагов и со всей дури впечатывает кулак в балку детской качели, он поднимается и просто перехватывает занесённую для второго удара за запястье. — Не надо, — просит он, и голос его напуган взаправду, — Антош, пожалуйста, хороший, не надо!.. Не надо, пожалуйста, я того не стою. На костяшках распускаются алые горячие капли, ладонь начинает пульсировать болью, но ярость внутри Антона, бессильная ярость не даёт обратить на это внимание. — Ты всей вселенной стоишь, твою же мать. Так и стоят: красный от злости Антон с занесённой рукой, и бледный Арсений, сжимающий пальцами его запястье. — Я. Тебя. Очень. Сильно. Люблю. хочешь, могу любить за двоих, запросто вообще, не вопрос. — Антон… — Батон, блять! Ну что ты теряешь? — Теряю? Возможность быть счастливым. Вопрос не в этом. Вопрос в том, что поставлено на карту, дурень. Тебе карьера не дорога? — А если я уволюсь? — Прекрати, это даже не смешно. Не смей об этом думать, понял? Я себя в жизни не прощу, если ты сделаешь какую-то глупость в этом роде. — Тогда… Тогда просто пообещай мне подумать. Пожалуйста, Арс, просто подумать. Я предлагаю тебе себя — никаких загадок и котов в мешке, ты прекрасно меня знаешь. Просто подумай, ладно? Я правда очень хороший. Я правда могу сделать тебя счастливым. Арсений молчит, прекрасно, вестимо, понимая важность своего ответа, и кивает осторожно, словно нехотя: — Я подумаю, обещаю. Слышишь? И ты действительно очень хороший, Антош. Замечательный. Повреждённая кисть к вечеру опухает и пульсирует болью, но Антон ничего с ней не делает, даже не промывает лопнувшую в месте удара кожу, потому что эта боль — маленькая, простая и понятная, — помогает держаться в реальности, не впасть в бешенство или тоску. Арсений, конечно, совершенно на всю голову больной. Ну как, КАК можно настолько паршиво к себе относиться? Как можно не видеть очевидного? И чем же можно было настолько себя достать, чтобы относиться к себе хуже, чем к сломанной вещи? Эти вопросы разрывают голову и сердце, Антон никак успокоиться не может, мечется по маленькой квартире почти до утра, пока не сваливается на неудобный диван перед гомонящим телеком и не засыпает. Наверное, ему стоило продолжать молчать, любить молча и скорбеть молча, потому что ничего уже не будет, как прежде, и находиться в одном пространстве теперь им будет слишком сложно. И любовь — ненужная, бесполезная — никуда не девается, не уменьшается, что с ней ни делай. Какой-то замкнутый круг, из которого, кажется, не выбраться. Арсений даёт о себе знать на третий день после самых тяжёлых в мире разговоров, когда ранки на костяшках правой руки покрываются неуверенными корочками, и отёк немного спадает. «Мне очень плохо», — пишет Арсений почти ночью, и Антон вскакивает, путаясь ногами в одеяле, готовый мчаться хоть на край света. «Можно, я приеду?» «Нет». «Пожалуйста, Арс, ну дай тебе помочь.» «Антош, мне невыносимо дома, уже тошнит от этих стен». «Хорошо, я сейчас приеду и отвезу тебя, куда захочешь. Если скажешь — вообще буду молчать, обещаю, просто побуду рядом, ладно? Или рассмешу, я же умею тебя смешить». Арсений на это отвечает коротким «спасибо», и Антон, накинув куртку на пижамную футболку и забыв переобуться, мчит с такой скоростью, что через пару дней точно получит штраф за превышение. Но это не имеет никакого значения, потому что Арсений — в таком же домашнем — совершенно несчастной бледной тенью юркает в машину, и руки его мелко дрожат, а дыхание его пахнет алкоголем. — Пьяный? — тихо интересуется Антон. — Угу. — Ещё выпить хочешь? — Хочу. — В баре? Или поехали ко мне? У меня ром есть, и виски. — Виски, — кивает Арсений и всю дорогу молча смотрит в окно, потом тихо идёт за своим спасителем, скидывает домашние тапки в прихожей, затекает на диван и просто вздыхает. — Ты куришь дома? — Конечно. Но могу… — Тогда, покури, пожалуйста. Почему-то, запах твоих сигарет меня успокаивает. Антон, чуть не сшибив стойку, разделяющую кухню и гостиную, торопливо разливает виски по стаканам, насыпает льда, берёт пепельницу, и осторожно садится на пол у ног своего заветного, хоть и нежданного гостя, протягивает стакан. — Я в тупике. — Я помогу выбраться. — Я из-за тебя в тупике. Слышать это, мягко говоря, так себе, но Антон храбрится и даже улыбается осторожно. — Смотри, какой я длинный — я могу подсадить, чтобы ты перебрался через стену. — А что там? За стеной этой? — Хмм… Хуй его знает, Арс. Хуй его знает. Но я обещаю, что переберусь тоже, и буду с тобой рядом. В любой роли, ясно тебе? Я слишком сильно в тебе нуждаюсь, и я не собираюсь тебя бросать одного. Арсений на него не смотрит, но глубоко вдыхает табачный дым, пьёт неторопливыми глотками — пьяный просто ужасно — и хмурится грустно. — Антош… сказать честно? — Конечно. — Я пиздец, как сильно боюсь. — И я боюсь. Давай бояться вместе, м? Вдвоём уже не так страшно. — Чего ты-то? — Того, что не сумею тебя убедить в том, что ты прекрасный. Что ты — лучший во всём мире, который, блять, просто тебя не достоин. Этот мир к тебе не готов, вот и подсовывает тебе всяких уёбков, понимаешь? А ты, зачем-то, поддаёшься, веришь. — Он очень убедителен, скажу я тебе. — Ну и я тоже. Я упорный, я же Овен. Баран баранистый — не сдамся, пока не продавлю любую стену. Коротенькая, малюсенькая, слабая улыбка на лице Арсения придаёт Антону сил, таких, что он и правда сейчас и горы свернёт, честное слово. — Вот все говорят, что надо сначала самому себя полюбить, чтобы другие полюбили, Арс, но мы-то видим, что это не работает. Я люблю тебя и так, очень сильно люблю. Арсений вздыхает на этих словах, явно совершенно не знающий, как реагировать на признания, зябко обнимает себя за плечи. И молчит долго-долго, долго-долго. — Я пьяный, — наконец, говорит он и залпом допивает содержимое своего стакана, кривится от жжения в горле. — Очень-очень пьяный. — Я это вижу. И снова молчит, словно никак смелости набраться на что-то не может, и Антон терпеливо ждёт, просто курит, его рассматривая, такого простого и домашнего в нелепой пижаме на своём диване. — Ты не представляешь, на что подписываешься. — Ошибаешься, представляю. Пожалуйста, на несколько минут забудь о всех своих бывших, м? Просто представь, что их не было, и посмотри на меня без сравнения. Я, конечно, не красавец и не интеллигент, Арс, но я хороший. — В этом-то и проблема. — Можно, я тебя поцелую? — с замирающим сердцем спрашивает Антон, прикусывает губу, спешно тушит окурок в пепельнице. — Нельзя, никак нельзя. Но… но поцелуй, пожалуйста. Сердце, до этого замершее, гулко ухает вниз живота, когда Антон только поднимается на коленях, подползает к самому дивану, и, себя самого от волнения не помня, кладёт пострадавшую ладонь на горячий загривок Арсению, мягко наклоняет к себе, и целует в губы: медленно, трепетно, сладко; слизывает с мягкого языка отголоски виски, мешает его с табачным своим привкусом, вторую руку осторожно укладывает на напряжённую грудь, прямо над сердцем. И, чёрт возьми, Арсений целуется куда лучше, чем Антон себе представлял. — Арс, — тихо зовёт он между мягкими прикосновениями, не отстраняясь ни на миллиметр, не переставая целовать податливый рот, — мне всё равно, в какой роли ты меня себе возьмёшь: актива, пассива, или как там ещё бывает. Я настолько сильно хочу быть с тобой, что всё остальное мне не важно. — Антон, я… — Да будь же ты смелее! Я же смелый, видишь? Арс, ты мне так нужен… — Мы… — Вот именно — мы. Мы, это ты и я, вместе. Рискни, пожалуйста, рискни. И, я тебе клянусь, ты не вспомнишь ни одного своего бывшего. — Ты уверен? — Как никогда и ни в чём не был уверен. Я же тебя очень сильно люблю. Арсений сам отстраняется, мягко давит на плечи, отодвигая от себя, и пристально, внимательно смотрит в глаза, словно пытается в них найти собственную смелость. Доверяться ему слишком боязно, но он очень старается, и Антон опять просто ждёт, стараясь не дышать, чтобы не сбить. — Я… — наконец, тихо говорит Арсений, и выглядит сейчас так, словно самовольно идёт на смерть. — Я рискну, да. Хорошо, я рискну. Антон даже не сразу понимает, что это значит, и медленно расцветает широкой, яркой улыбкой, когда тянется снова и снова целует, обнимая длинными своими руками-крыльями, отсекая все ненужные болезненные воспоминания. — Ты не пожалеешь. Клянусь, ты не пожалеешь ни за что. У Антона странная логика, но он искренне считает, что просто обязан всеми силами показывать, что даже не думает разочаровываться, что он счастлив, что с Арсением ему так хорошо, что звёздочки перед глазами. Поэтому уже через неделю он вваливается в офис, не позволяя отпустить свою руку, и, сияя похлеще наконец отогревающегося солнца за окнами, громогласно заявляет: — Здарова, пацаны-девчонки! Явился Антон Шастун вместе со своим самым лучшим на земле парнем! — О… — Дима смотрит на них с плохо скрываемым облегчением, — ясненько. Что ж, дорогой Антон Шастун и его лучший в мире парень, давайте слегка поработаем? У нас съёмки на носу, между прочим. Арсений краснеет, как школьник, но руку из огромной тёплой лапищи не забирает, и даже расправляет плечи, пусть пока и воинственно, хоть никто воевать и не собирается. Если ему так легче — на здоровье. А любить самого себя Антон его научит, непременно научит, своим примером. Своей оглушительно огромной любовью — нужной, необходимой Арсению как воздух. OWARI