Мелатонин

«Убей его», — заманчиво шепчут демоны в голове Арсения. Попов лениво переворачивается на другой бок. Убить Антона несложно: сейчас почти четыре утра, он спит, и дверь его номера никогда не закрывается на замок. Только сейчас это не принесет долгожданного облегчения. «Убей его», — не отступают демоны. «Пошли к чёрту», — огрызается Арсений и сильнее кутается. Голоса в голове настойчиво кричат уже третью ночь, и третью ночь Арс не может уснуть. Он знает, как это плохо. Усталость, может, и не отразится на выступлении: в нём очень много жажды сиять, которая не даст ему свалиться. Но до концерта еще пара дней, и в бытовых мелочах Арс становится рассеянным. Недавно он чуть не врезался в столб в фойе, когда они все вместе покидали отель для прогулки по незнакомому городу; разумеется, он отшутился, добавив, что у него всё под контролем, но по внимательному прищуру Шастуна юморист понимал, что тот ему не поверил. Этого Арс и боится — Антона, который заметит, что с ним не всё в порядке. И ведь ни черта он не скажет: «Такие слабаки тут не нужны» — и даже не посмеётся. Молча будет сидеть рядом, бросать тяжёлые взгляды и делать тишину удушающей. Попов в итоге расскажет всё сам — он всё ещё человек, сколько бы демонов в себе ни потопил, и неизбежно тянется к искреннему, простому и хриплому “позволь мне спасти тебя”. «А вот не позволю», — обиженно думает Арсений. Ему вовсе не хочется, чтобы этот мальчишка знал, сколько слабостей под его рёбрами. (Или хочется, и самого пугает мысль о том, что стало бы легче, будь он сейчас не один). «Тогда убей себя», — вдруг вкрадчиво предлагают демоны. Арс хмыкает. Будто бы он не пытался. Нет, на самом деле никогда не пытался. Он все для себя решил много лет назад, посвятив всю свою жизнь Импровизации. Или, может, ещё раньше — когда не отвёл взгляда от высокого смешливого парня. Арс переворачивается на спину. От Антона его отделяет тонкая стена и непреодолимая пропасть “если я тебе доверюсь, то проиграю”. «А во что мы играем?» — лениво интересуется Антон в его голове, и Попов вздрагивает. Лучше уж демоны и их призывы к убийствам — это не такое болезненно-личное. Арсений забывается сном в пятом часу утра под методичное “убей хоть кого-нибудь”. *** Попов иногда ворует сигареты у Антона. Без особых причин. Курить ему не хочется; сначала — просто чтобы у них с Шастуном было как можно меньше общего, потом — потому что находит другие способы себя калечить. Да и не получилось бы у него делать это так небрежно-завораживаще, как это делает Антон. Арсений красив в другом. Арсений красив, когда стоит на середине сцены и сияет, завораживает своей внутренней энергией; он, наверное, влюбил в себя не одну сотню девиц. Те знали на что идут – продолжали смотреть, рискуя ослепнуть. И юмористу нет причин чувствовать вину (но она приходит к нему по ночам). И всё-таки — Арс красив в свете прожекторов, легко и играючи выплевывая дикие каламбуры. Даже если сцена – тесное помещение гримерки, и нет ни одного зрителя, Попов знает, что он красив, и каждое его движение завораживает. Знает это и Антон, стоящий, прислонившись к косяку, и не сводящий с Арса глаз. Попов его замечает и едва слышно фыркает. Разве можно быть ещё очевиднее? Но почему-то это не раздражает, и Арсений удивляется сам себе. Сейчас даже не весна. — Это была последняя пачка, — недовольно начинает Антон, — куда ты её дел, засранец? — Какой ты нежный сегодня, Антоша, — растягивает гласные Арс. Любая их мелкая перепалка — “дай мне повод с тобой заговорить”. Любая их стычка — “дай мне повод к тебе прикоснуться”. Арс не знает, улавливает ли Антон этот подтекст — скорее всего, да, иначе не вёлся бы на эти нелепые провокации. — Ну-ка верни, а то на одного юмориста в этом городе станет меньше, — Шастун делает шаг вперёд и грозно сопит. Арсений в который раз восхищается, каким дурашливым Антон может быть здесь, перед давно знакомыми людьми, и каким серьёзным он становится, когда того требует ситуация. — Шаст выбирает суецид? — почти игриво спрашивает Арсений. — Арсен выбирает смерть от руки своего коллеги, — передразнивает его Антон и делает резкий выпад — и когда только успел подойти так близко. Брюнет еле успевает уклониться. Ему нравится, что они могут дурачиться вместе, потому что это своего рода признание в любви; и всё-таки хорошо, что они никогда не окажутся друг против друга в настоящей драке. Руки у Арса тогда дрожали бы, и вряд ли бы победа была за ним. Антон становится действительно раздражительным без сигарет, он раскидывает длинные руки в стороны, не оставляя места для маневра. Движения его быстрые, резкие и точные, а Попов, уставший от бессонницы и некалендарной весны в душе, едва успевает уклоняться. Неудивительно, что именно Арсения в итоге прижимают к стене. — Отдавай, — Шастун щурит глаза, будто сдерживает в себе какой-то хулиганский порыв. — А вообще ты сегодня вялый какой-то, не заболел? — он интересуется абсолютно искренне, но не убирает руку от шеи Арса. Арсений заботу игнорирует, потому что там, где она — там обязательно “сколько моей тьмы ты хочешь увидеть” (Антон ответил бы: разумеется, всю — но его никто не спрашивает). — Будто бы я обещал тебе сигареты за победу, — фыркает Арс. Ему немного неуютно быть проигравшим, и дерево неприятно касается кожи, но. Но напротив — глаза Шастуна, всегда живые и никогда не лгущие, смотрят на него не с презрением, а со смесью заботы и уважения. — Скотина ты, Арс, — спокойно говорит Антон; за каждым таким оскорблением непременно скрывается “я не лучше”. — Вот чего ты хочешь? — Хочу, чтобы ты кричал, — совершенно серьёзно произносит брюнет и сам удивляется, откуда в нём столько смелости и искренности. Он ждёт, что Антон его ударит, но тот вдруг ухмыляется и наклоняется ближе. — Ну так заставь меня, — шепчет Шастун ему на ухо, и у Арса что-то внутри обрывается: от контраста желаний и действий, от легчайшего прикосновения губами, от ответной смелости и искренности. Рука Антона вдруг ложится ему на талию и медленно спускается ниже. Арс задыхается от неожиданности, хотя он и не думает возражать, и здорово, что они не пытаются объясниться, потому что сейчас молчание хранит гораздо больше слов. Он чуть сжимает плечо Шастуна, потому что ему кажется, что он сейчас упадёт, и ему срочно хочется укусить Антона — или чтобы Антон его укусил, это неважно, желание почти звериное и ничем не ограничено, — чтобы поверить, что они в реальности. — Ха, нашёл! — радостно вскрикивает Шастун и достаёт из заднего кармана Арсения пачку сигарет. Он тут же делает шаг назад, и Попов упирается спиной в стену, лишь бы не упасть. Это Антон заставляет его кричать, и он едва сдерживается, чтобы и правда не зарычать от ярости. И ведь Шастун абсолютно искренен в каждом своём движении, он не играется с ним, а показывает — смотри, как мы с тобой на самом деле близки, зачем нам вообще границы (но только если ты этого тоже хочешь). Какое благородство, только вот Арс сам не знает, чего хочет: хорошенечко ударить Шастуна или уткнуться ему в плечо, чтобы он медленно умирал от нахлынувшей нежности (будто Попов устоит и не погибнет от того же). — Шаст, — Арсений сверлит взглядом спину Антона и сам не знает, что именно скажет. — Подари мне розы. Шастун оборачивается. Попов смотрит на него нахально, мол, ну давай, скажи, что я дурак, мне не хватает споров с тобой. — Красные? — вдруг спрашивает Антон. Красный — цвет власти, крови, страсти и жизни, он очень подходит Арсу; Антон угадывает его мысли. — Ага, — нахальства в Арсении становится ещё больше, — как твои щёчки, — и он подмигивает. — Чего-о? —Шастун выглядит растерянным, а Попов — неприлично счастливым, что заставляет Антона насторожиться. Арс делает два быстрых шага и тянет Шастуна за одежду на себя — не вставать же ему самому на носочки; поцелуй получается неловким, но Антон его не отталкивает, а даже отвечает. Арс разрывает поцелуй, чтобы посмотреть на смущённого парня, а потом с довольным смехом убегает. Шастун следом не бросается. Видимо, мысленно роет им двоим по могиле. *** К трём часам ночи пожелания убить себя и убить Антона сравнялись, и Арс не знает, что бы это значило. Он считает угрозы демонов в голове, но это не помогает заснуть, хотя вовсе не пугает. Попов не боится смерти, потому что считает, что добился в этой жизни всего. Своей — не боится, а смерть Антона он не допустит. Уж больно хорошо (или и больно, и хорошо, Попов не знает) с ним вот так украдкой целоваться, а как это должно быть приятно на сцене перед полным залом, — Арсению хотелось бы, чтобы они до этого дожили. Он одёргивает себя. Вряд ли такое повторится. То, что Шастун его не убил за день, объясняется лишь тем, что Стас дал ему какое-то срочное поручение. Значит, завтра безмерно прекрасные глаза Антона будут смотреть на него с презрением, и все рухнувшие границы восстановятся с новыми крепкими стенами. А всё-таки было здорово, и Арс ничуть не жалеет. Он вглядывается в темноту, и ему хорошо, он чувствует себя и живым, и мёртвым одновременно. Если закрыть глаза, то сразу вспоминается много всего: как Шастун заразительно смеётся, когда доволен, и как он громко ругается со злости, и как он задумчиво смотрит в окно автобуса, когда они едут в следующий город с очередным концертом, и как он любовно проводит пальцами по волосам, поправляя непослушную челку, когда Попову хочется, чтобы он так же прикасался к его шее. Антона слишком много в его голове, больше, чем демонов (Арс больше не возражает). Одеяло с головы неожиданно сдергивают — а он даже не услышал, как кто-то пришёл. Арс недоуменно моргает и видит склонившегося над ним Шастуна. — Не спишь, — констатирует он. Арсений не отвечает и не отворачивается. Теперь не его очередь делать первые шаги (сколько их осталось до пропасти, в которую они неизбежно упадут?). — Которую ночь уже? — Шастун хмурится. — Третью? Четвертую? — Четвертую, — Арс обиженно отворачивается. Ну что за глупости, он же не собирался ни в чём признаваться, а сейчас прилагает большие усилия, чтобы спрятать своё внутреннее оглушающее “спаси меня”. — И поговорить об этом не хочешь? — Антон, конечно, всё понимает. Все подтексты их общения он давно выучил наизусть и справляется с ними так умело, что Арсений и не заметил, как это стало для них нормой. — Не хочу. Мешаешь, — строго говорит Попов. Мешаешь казаться сильным и непоколебимым. Мешаешь отдавать себя на растерзание вине и самоненависти. Мешаешь внушить себе, что я тебя не люблю. Антон угадывает все эти оттенки и молча уходит. Арсу становится беспокойно. И почему его нахальство пропадает тогда, когда оно могло бы защитить? (Потому что нет причин защищать себя от Антона). Попов кусает нижнюю губу, чтобы ни в чём никому не признаваться. Шастун возвращается через несколько минут со своей подушкой. — В моей комнате сквозняк. Арс фыркает. Начинается замечательная игра “я придумаю оправдание, почему я рядом, чтобы не смущать тебя, хотя мы оба знаем, что я пришёл спасти и быть спасённым тоже”. — Да и вообще такое чувство, что там жил какой-то козёл, провонявший отвратительными сигаретами и утроивший полный беспорядок. Обычно Арсений не любит, когда Антон со всей серьёзностью плохо относится к себе, но сейчас от того факта, что Шастун тоже может быть слабым, становится легче, и Арс хочет сказать простое “спасибо”, но не может. Он надеется, что Антон и в этот раз его разгадает. — А ещё за стенкой какой-то придурок всю ночь ворочается и делает мне больно тем, что боится попросить о помощи, — ворчит Антон, укладываясь спать близко-близко, чтобы обязательно ночью (не)случайно коснуться чужой руки. Арс зажмуривается. Антон, который ведёт себя как лучший человек из его окружения, — это больно (но Попов почти счастлив). Своими пальцами он находит руку Шастуна, не сжимает, но тихонько прикасается, потому что в их отношениях лёгкость по-хорошему ранит. Демоны в голове замолкают. Попову снится, что он получает от Антона розу без шипов.