О разговорах и молчании

So what if you can see the darkest side of me? No one would ever change this animal I have become And help me believe it's not the real me Somebody help me tame this animal Three Days Grace — Animal I Have Become

Зверь говорит: «Сражайся». Говорит: «Режь глотки, души, бей. Не позволяй им приблизиться. Не позволяй прикоснуться». Баки стонет. Глаза под закрытыми веками движутся быстро-быстро, лоб прорезают глубокие морщины. В груди что-то хрипит и булькает, словно кровь и не кровь вовсе — лава, раскалённая добела, кипящая и густая. Зверь говорит: «Ты убийца». Говорит: «Тебя таким создали. Ты учился драться — не доверять, ты не можешь дать слабину». Пальцы сжимаются-разжимаются, комкая простынь, что жгутами вьётся вокруг тела. Баки в агонии. По вискам течёт пот, срывается к мочке уха, собирается влажным пятном возле шеи — жарко, жарко, нечем дышать, не— Зверь кривит морду в оскале: три ряда острых зубов, алчущих мягкой плоти. С клыков капает слюна (отравлена, отравлена, она отравлена). Чуть сожмёт пасть — ты не жилец, не жилец… Стон переходит в скулёж. Баки дрожит — не чувствуя, не понимая. Его выгибает дугой над кроватью. Излом, трещина в зеркале, борозда на старом асфальте — он что угодно, не человек. У зверя широкие зрачки и серые радужки (знакомо, чертовски знакомо, где он мог их видеть?). Зверь не ждёт нападения: ранит первым, не боясь причинить боль. Не боясь, но желая. Всё внутри замирает от восторга, азарта: давай выследим жертву, давай убьём её, ДАВАЙ УБЬЁМ, я помогу тебе, я направлю… Говорит: «Ты помнишь, каково это?» Говорит: «Сладко-вкусно-невыносимо. Смотри на свои руки. Разве они созданы для любви, тепла? Они отнимают, душат, уродуют — никакой нежности, никакого доверия. Тебе не нужно доверие. Возьми силой», говорит. Кожа под пальцами горячая, мягкая. Говорит: «Чувствуешь?» Вена на шее — взбесившийся метроном. Сжимать легко, слишком легко — почти нет интриги, наскучило, надоело. Смотри в глаза. «Ты видишь? В них столько мольбы, но страх слаще вина и пьянит сильнее, мы не отпустим, верно? Мы не отпустим. Надави, ощути выступ кадыка. Он ходит вверх и вниз в жалкой попытке сглотнуть. Обездвижь. Зафиксируй. Ты чувствуешь это?» — говорит. Говорит: «Чувствуешь?» Баки просыпается с криком. Сердце в бешеном аллегро стучит о рёбра: бах, бах, бах. Он весь в поту, простыня мокрая, липкая, хранящая жар больного тела. Нужно встать. Нужно смыть с себя следы очередного кошмара, выпить стакан воды и… вернуться сюда? Нет, ни за что. Лучше бродить по крыше до самого утра, пока солнце не начнёт мучить глаза, и без того красные от недосыпа. Он кое-как добредает до ванной, стараясь не касаться стен, не оставлять влажных отпечатков. Дыхание сбоит через раз, в груди больно, душно. Баки поворачивает кран — руки заметно дрожат — и суёт голову под живительную прохладу (жетоны ползут вниз и звонко ударяются о керамику). «Как вы спите, Джеймс?» — спросит завтра психотерапевт. «Неплохо», — ответит он, кривя губы в улыбке. Но это не сработает. Никогда не работало. Баки снимает футболку, местами потемневшую от пота, избавляется от боксеров. Возвращается в спальню и натягивает домашние штаны: серые, из мягкой ткани, с простыми верёвочками спереди. Ни одного кармана. У Зимнего Солдата были карманы. Много, много карманов — с ножами, дротиками, сюрикенами. И капсулы с ядом. Запасные пули. Гранаты. Кинжал. Пальцы тянутся к груди, нащупывают прохладную сталь жетонов. «Я Джеймс Баки Барнс, — шепчет он непослушными губами (глухо, едва различимо). — Сержант три-два-пять-семь, Джеймс Барнс». Тишина комнаты давит на уши почти до звона, вынуждает напрягать слух. Он не ищет футболку: к чёрту всё, к чёрту. Скорей бы выйти отсюда. В коридоре безлюдно: стрелки часов едва перевалили за три утра. Баки идёт в сторону лифта, но замечает узкую полоску света из-под двери чужой спальни. Спальни Тони. «Не лезь, — говорит он сам себе, делая шаг вперёд, а потом ещё один. — Тебя это не касается. Не имеешь права». Непослушные ноги несут к жёлтому отблеску, такому яркому в полумраке коридора. Баки замирает чуть сбоку, у стены. Пялится на деревянную дверь, хмуря брови, будто не может найти ответ на свой вопрос. Вопрос, по сути, один: «Какого дьявола я тут забыл?» Кулак замирает в сантиметре от двери, так и не коснувшись, и Баки опускает взгляд к полу, рассматривает дорожку света. Тони — где-то там, за преградой, в ярком ореоле нормальной жизни. Баки — здесь, в сумерках и без того серых стен. Моль, летящая на свет, всё равно остаётся лишь глупой молью: даже вблизи лампы ей не быть красивой, удивительной. Достойной и пары бликов. Баки отводит руку, бесшумно разворачивается на пятках. Он делает несколько шагов, как вдруг дверь, оставшаяся позади, открывается. Тони упирается плечом о косяк, подслеповато щурясь в коридорную темноту. — Ты хотел постучать, — говорит он без удивления, но с намёком на любопытство. Ни «привет», ни «что ты тут делаешь?» — Тони Старку чужды прелюдия и сантименты, когда он намерен докопаться до сути. Решить загадку. Баки кивает: — Хотел. — Но не стал. — Не стал. Тони усмехается: — Ночью из тебя хреновый собеседник, да, Снежинка? «Не только ночью», — думает Баки, стараясь не обращать внимания на прозвище: незаслуженная ласка, неоправданное тепло. Пауза затягивается, превращаясь в тишину, пока они молча смотрят друг на друга. «Тебе не победить меня в гляделки, — не говорит Баки. — Это, наверное, единственное, в чём я хорош». Тони отлипает от дверного проёма и кивает в сторону спальни: — Заходи. — Зачем? — Поболтаем, Холодное Сердце. Не боись, приставать не буду. — Он скользит взглядом по голой груди и жетонам, в глазах появляется огонёк озорства. — Или буду. Как пойдёт. «Не принимай на свой счёт», — твердит голос разума, но сердце его не слушает: затихает и тут же пускается с удвоенной силой, довольное намёком на приязнь. Глупо. Глупо, глупо, чертовски глупо. Не соглашайся, потом будет хуже: снова скатишься в яму невроза и будешь наворачивать километраж в треугольнике Карпмана, становясь то жертвой, то палачом. Откажись. Скажи «нет». — Ладно. Идиот. Баки отмахивается от сомнений: у него впереди целая жизнь, чтобы возненавидеть себя за слабость. Обстановка внутри вполне обычная: неразобранная кровать, широкая подвесная плазма, комод, заваленный хламом. У стены большой шкаф с приоткрытой дверцей, откуда виден ряд пиджаков и рубашек, висящих на вешалках. По отдельности это не имеет значения, но совокупность вещей, превращающих комнату в спальню Тони, заставляет волоски на затылке вставать дыбом: слишком интимно. И Баки вторгается в личное пространство, чувствуя себя чумазым босоногим варваром. Справедливости ради, ноги у него и впрямь босые. Как и у Тони. Взгляд самовольно клеится к голым пальцам, обводит подъёмы стоп и ползёт по лодыжкам, пока не упирается в края пижамных штанов. Вся одежда на Тони тёмная — и низ, и футболка. В широкой горловине проглядывают ключицы. — Нравится то, что ты видишь? — в голосе азарт и веселье, но вместе с тем едва уловимое довольство. Баки старается собрать в кучу разбегающиеся мысли. Хрипит: — Вполне. Тони слегка склоняет голову набок и обнажает зубы в улыбке — идеально ровные, белые, достойные таблоидов лучших стоматологических клиник. Он подходит к кровати, садится на покрывало, устраивая щиколотку одной ноги на колене другой, и хлопает по месту рядом: — Поговорим? Баки шагает как сомнамбула, садится — натянутая тетива тугого лука. Запах чужого одеколона пьянит, такой невыносимо приятный, стойко ассоциирующийся с Тони. Хочется протянуть руку, коснуться плеча, скрытого под тканью футболки, отследить ямку у основания шеи. Выучить каждый изгиб, каждую шероховатость, все родинки и шрамы — всё. Баки не шевелится, замедляет дыхание. Тони смотрит на него с пониманием, с толикой снисхождения: «Ты просто по уши, да? Просто по уши». Он, будучи гением, не мог не заметить, каким болваном делает Баки его присутствие. — Почему ты шатался в коридоре посреди ночи? — спрашивает Тони, снова скользя взглядом по обнажённому торсу. Баки чувствует себя полностью голым. Сглатывает. Бормочет: — Хотел пойти на крышу. — Пожимает плечами, заставляет пальцы оставаться расслабленными. — Оттуда хороший вид. Тони кивает: — Все мы любим хороший вид. Намёк в его словах настолько огромен, что сердце снова замирает на секунду-другую. — И всё же это не ответ на вопрос, Холодное Сердце. Интимная атмосфера портится привкусом страха: он горчит на кончике языка, сковывает гортань, не позволяет сглотнуть вязкий ком слюны. Было легко притвориться, что Баки просто так оказался тут, в спальне Тони. Посреди ночи. Но реальность бьёт под дых, говорит: «Ты сбежал из собственной комнаты». Говорит: «Тебе до сих пор снятся кошмары». Говорит: «Ты жалок». У зверя большие зрачки и серые радужки — Баки видит их каждый день в отражении зеркала. Он понимает, что начал хватать воздух ртом, когда тёплая ладонь Тони опускается на плечо. — Дыши, Джеймс. Смотри на меня. Баки с трудом отрывает взгляд от стены, не помня, когда успел отвернуться. Он ищет помощи, которой недостоин, от человека, которому больше всех задолжал. Жизнь не могла стать такой, но стала. — Эй, — зовёт Тони, вынуждая на него посмотреть. Голос спокойный, уверенный: вся паника досталась карим глазам. Он берёт руку Баки и прислоняет к своей груди. — Дыши вместе со мной. Ты чувствуешь? «Чувствуешь?» — рефреном говорит зверь, когда под пальцами оказывается тепло чужого тела. Баки вздрагивает, старается зациклиться на реальности. Мягкая футболка под его ладонью ласкает кожу, помогает отвлечься. Он замечает, как бьётся сердце Тони: чаще обычного, но не так бешено, как его собственное, давно сорвавшееся в галоп. — Повторяй за мной, — направляет Тони. Чуть щурит глаза, приказывая не отвлекаться. Говорит: — Вдох, — грудь поднимается, плотнее упирается в руку Баки, — и выдох. Непонятно, от чего его сильнее корёжит: от пережитого кошмара, от нехватки кислорода или от близости Тони. Баки повторяет нехитрые движения, на силу проталкивая воздух в лёгкие. — Молодец, Джеймс. Давай ещё раз. Вдох — и выдох. Просто делай как я. Горькая усмешка хочет сорваться с губ, но не может. Давненько его не хвалили за то, что он просто дышит. Это кажется полным бредом. Но Тони постоянно хвалит — легкомысленно и напрасно — словно верит в то, что говорит. «Отлично управляешься с новой рукой», «хорошо показал себя на тренировке», «ловко ты завалил этого урода!» — и ещё куча подобных фраз, из-за которых Баки путается в собственных ногах, едва не падая. Но чаще всего Тони говорит: «Чёрт, Барнс, не лезь под обстрел, когда в том нет необходимости! Ты нужен нам живым». Говорит: «Ладно, извини, что наорал». Говорит: «Кэп волновался». — Джеймс, не отвлекайся. Имя цепляет внимание, как крючок рыбу, и ловко выдёргивает в реальность. Тони использует прозвища, когда всё в порядке, фамилию — когда зол, а имя… — Джеймс. Баки концентрируется на глазах напротив, но лучше бы он этого не делал. Сердце не хочет успокаиваться: оно колотит о рёберную клетку, как ненормальное, требуя амнистии, требуя свободы. Потому что видеть Тони так близко, так откровенно, честно — это… Это настолько хорошо, что даже плохо. — Я в порядке, — хрипит Баки, заставляя себя убрать руку с чужой груди. Делает медленный вдох, также медленно выдыхает. — Спасибо. Тони кивает и чуть склоняет голову набок: беспокойство сменилось интересом. Нет зверя страшнее, чем любопытный Тони Старк. «Есть. Тот, который снится тебе ночью. Тот, которого ты видишь в зеркале», — говорит внутренний голос. — Расскажешь мне? — спрашивает Тони. Вопрос раздаётся неожиданно близко: он слегка придвинулся. Баки кривит уголок рта в жалкой улыбке: — Просто кошмары. — Отводит взгляд, но ладонь, опустившаяся на его голое плечо, заставляет вернуться к лицу Тони. — Ты с этим знаком не понаслышке, да? — Да, но сейчас речь не обо мне. Что тебе снится? «Чувствуешь?» — говорит зверь. Обнажает зубы в довольном оскале, проводит языком по клыкам. Говорит: «Ты чувствуешь?» Баки не вздрагивает, но морщится. Чужие пальцы сжимаются, вновь якоря реальность. У Тони тёплая кожа, приятный одеколон и глаза, искрящиеся азартом, жизнью. Он полная противоположность пустому миру снов, тёмно-серому, липкому от страха и пота. Там нет ничего, кроме ужаса. А здесь есть Тони — повод коптить небо ещё несколько десятков лет. — Мне снится… снятся… чувства, — бормочет Баки неуверенно, но это правда: дело не в картинке — дело в ощущениях. — Чувства Зимнего и мои. Вперемешку. Тони молчит секунд тридцать, пока его пальцы поглаживают плечо. «Он вообще замечает, что делает?» — задаётся Баки вопросом, но вслух ничего не говорит, чтобы не лишаться этой случайной (случайной?) ласки. — Мы сняли все коды, Снежинка. — Взгляд Тони становится осмысленным, но глаза щурятся, когда он понимает: — Но проблема не в этом, да? Баки сглатывает. Молчит. Смотрит на его руку: кожа ладони слегка загрубела от работы в мастерской, но это лишь добавляет ей идеальности. Пауза вновь затягивается. Тони продолжает ждать ответ. «Не копайся во мне, — не говорит Баки, — тебе не понравится то, что ты увидишь. Никому не нравится». — Почему ты не постучал? — Что? — Не прикидывайся. Воздух становится плотнее, тяжелее: вдохнуть, но не выдохнуть. Тони мог бы пытать людей, если бы захотел, не преступая при этом закона. Баки хмыкает, сдаваясь на съедение внутренним демонам, ползающим по стенам его черепушки: — Разве я имел на то право? Брови Тони взлетают вверх — одна чуть выше другой — потом он хмурится. Говорит: — Что за чушь, Снежинка? — Ждёт ответа — не дожидается. Говорит: — Как думаешь, почему ты сейчас здесь? — Потому что ты пригласил. — Верно. Почему я это сделал? — Потому что… — Баки замолкает: причина ему неизвестна. Это тот пазл, детали которого никогда не подходят друг другу. А может и вовсе лишние. — Я просто хотел, — поясняет Тони, вновь сжимая пальцы на плече. Баки не слушает: надеется, что отпечатки останутся на его коже, и их можно будет впитать-сохранить-запомнить. Ему это нужно. Так нужно. — Значит, тебе снятся ваши чувства? — Тони снова меняет тему (или не меняет, но Баки тяжело осознать взаимосвязь). — Твои и Зимнего вперемешку. Ты ощущал то же, что и он, так? Во сне ты… Вы причиняли кому-то боль? «Чувствуешь?» — говорит зверь. Вена на шее — взбесившийся метроном. Говорит: «Сдави сильнее, обездвижь, зафиксируй». — Мы… Он пытался убить. Моими руками. — Но мы уже выяснили, что страх не в потере контроля, — Тони кивает, опускает руку ниже и ободряюще гладит возле локтя. Баки не сможет произнести это вслух. Он лишь надеется, что Тони не догадается, хотя насколько велик шанс? Меньше доли процента. Карие глаза такие тёплые, понимающие, в них виден намёк на принятие. Бред. Это всё — грёбаный бред, просто Тони пока что не знает, насколько ошибается в Баки. Баки и сам не знал. — Не коды, не контроль, не возвращение Зимнего, — перебирает Тони, бегая взглядом по его лицу. Шестерёнки в голове крутятся с почти различимым скрипом: они вращаются на бешеных скоростях, готовые найти разгадку. И находят. — Во сне ты убивал человека. И чувствовал то, что чувствовал Солдат. Баки замирает, застывает, не движется. Сердце лишь прыгает в самое горло, мешая сглотнуть. — Тебя беспокоит не само убийство, — говорит Тони, растягивая слова, как вязкую ириску. Говорит: — Ты боишься, что убивать… было приятно. «Ты помнишь? Сладко-вкусно-невыносимо. Помнишь?..» Баки отводит глаза. Зубы впиваются в нижнюю губу, давят почти до крови — отвлечься на боль, нужен якорь, якорь. Тёплая рука Тони исчезает (потому что ты недостоин, недостоин, не заслуживаешь), но вдруг оказывается прямо перед лицом Баки. Пальцы нажимают на подбородок, заставляя отпустить онемевшую губу. Ладонь чуть сдвигается и мягко гладит щёку, покрытую щетиной. — Это не так, Джеймс, — Тони снова ловит взглядом взгляд, и Баки не в силах этому противиться. — Всё, что случилось в то время… — Дай угадаю, — перебивает он сиплым голосом, — «всё это было не с тобой»? — С тобой и не с тобой одновременно. Твоя психика пыталась адаптироваться к опасным условиям, ей надо было создать личность Зимнего, раз уж коды блокировали доступ к твоему сознанию. Инстинкт выживания — не шутки. Слышал про Билли Миллигана? — Тони слабо усмехается, давая понять, что вопрос риторический. Баки дышит глубоко и медленно, воруя запах одеколона, исходящий от руки Тони. На запястье он чувствуется особенно остро. Поверни голову — и сможешь коснуться кожи носом. — Важно не то, что с тобой случилось, Джеймс. Важно то, кем ты решил стать. Ты начал новую жизнь, потому что прошлую прервали слишком рано, исковеркали, изувечили, а потом отобрали почти на век. Ты заслуживаешь второго шанса. И он у тебя есть. Тони совсем близко. Их взгляды пересекаются, тепло дурманит и пьянит, а от слов, произнесённых тихим, но уверенным голосом, в груди что-то дрожит почти до излома. Рука перемещается со щеки на шею, а затем замирает на затылке. Пальцы едва ощутимо давят. — Ты не монстр, Джеймс. Не имеет значения, кого из тебя пытались сделать, потому что им всё равно не удалось, ведь сейчас ты здесь, так? В команде Мстителей. В кругу людей, которые тебя любят, — говорит Тони, и это не помогает Баки успокоить бешеную жажду быть ещё ближе. — Ты не Зимний Солдат. Ты Джеймс Бьюкенен Барнс, и не смотри на меня так, «Баки» звучит слишком тупо, без обид. Он не обращает внимания на шутку. Он просто хочет тепла. Это легко: достаточно податься вперёд сантиметров на десять. И Баки подаётся. Он касается губ Тони собственными губами — лишь на мгновение, на секунду. Тёплое, но невинное единение. Почти без интима. Почти. — Извини, — хрипит Баки, отстранившись. Рука Тони исчезает с его затылка, и это хуже, чем пощёчина. — Чёрт, прости, я не хотел. Он спешно поднимается, отворачивается к двери. Смущение затопляет по самую макушку (как ты посмел? недостоин, недостоин, жалок!), кровь приливает к лицу, будто снова пятнадцать. Баки закрывает глаза и с силой жмурится, жмурится до тех пор, пока не слышит, как Тони встаёт и подходит к нему. — Джеймс, посмотри на меня. Эй. Почему ты это сделал? — спрашивает Тони, замирая рядом, но не касаясь. Без его рук слишком холодно. — Извини. — Ответь на вопрос. Баки проводит ладонью по лицу, стараясь успокоиться. — Я просто… хотел тепла. — Причина лишь в этом? Баки молча кивает, не желая становиться обузой. Он будет нянчить эту боль самостоятельно, у Тони и без его жалких симпатий проблем хватает. — Значит, на моём месте мог быть кто угодно, и ты бы всё равно его поцеловал? — Д-да. — Уверен? — глаза смотрят с прищуром, с хитрецой. «Ты по уши, да? Просто по уши». Баки отворачивается, надеясь, что в этот раз хотя бы не покраснел, но Тони почти сразу перехватывает за подбородок, заставляет вернуться к битве взглядов. Сегодня Тони трогает его чертовски много, и Баки ненавидит себя за то, как сильно ему это нравится. — Почему ты мне врёшь, Барнс? — в голосе нет мягкости, нет и любопытства. Там появляются нотки злости. «Как же ты не понимаешь?» — не говорит Баки. Не говорит: «Или понимаешь, но тебе нравится меня мучить? Иначе зачем…» Он не доводит мысль до конца. Потому что Тони делает шаг вперёд и накрывает его губы своими. Он целует напористо, жадно, целует и не говорит: «Заткнись, Барнс, просто заткнись». Целует и не говорит: «У тебя не должно остаться сомнений». Целует — не говорит: «Я тоже этого хочу». И Баки впервые за долгое, очень долгое время учится слышать то, о чём не говорят другие.