То, чего не хватало

Приехать в Америку — было их, наверно, самой большой ошибкой в жизни. Всё, что окружало Шатова и Кириллова, было ненастоящим, поддельным и бесчувственным. Люди ходили по улицам с за уши притянутыми улыбками, кланялись чуть ли не каждому и без особого энтузиазма спрашивали «как дела?» на своём малопонятном языке. Прошло чуть больше двух недель. Жизнь их не сильно отличалась от той, что была в глубинке России. Юноши начали тосковать по Родине и теперь всё время выискивали возможность, дабы с первым пароходом сбежать из железного Миргорода. Но, к сожалению, возможность не маячила даже на горизонте, и потому им приходилось терпеть всё, что происходило вокруг них. Ваню первое время раздражали косые взгляды американцев, которые некультурно тыкали пальцами в гостей и что-то шептали друг другу на ухо. Кириллов же относился к этому как-то спокойнее, грубо говоря, ему было абсолютно фиолетово, но в самом крайнем случае он был готов вжать в стенку любого, кто хотя бы ещё раз позволил бы себе ткнуть пальцем в Шатова. Алексей списывал эту внезапно проявившуюся сильную привязанность на влияние — как он говорил — импортного и спёртого воздуха. А в конце для отвода глаз толкал монолог о том, что Америка страна-то вроде как неплохая и свободная по бумажкам, но в реальности всё оказалось с точностью да наоборот. Его точку зрения никто не разделял, а местные жители называли его всеми оскорбительными словами. Видимо были ярыми патриотами. В один из вечеров перед самым отъездом инженер по обыкновению сидел подле открытого окна и что-то проектировал, делая наброски. Он зажмуривался и глубоко вдыхал, примерно представляя, что именно должно получиться в конце, затем открывал глаза и спокойно выпускал воздух, дорисовывая очередную деталь. Карандаш вертелся, зажатый двумя пальцами. Алексей смотрел в окно на звёздное небо и думал о том, что здесь оно какое-то пустое и бессмысленное. Он вспоминал ночное небо, которое видел каждый раз, когда убегал из дома на поле, забирался на сноп сена и лежал на нём, закинув руки под голову. Ему нравилось вытягивать ладони и пересчитывать яркие звёздочки, пропуская их через худощавые пальцы. В такие моменты мальчишка расслаблялся и не думал ни о чём, просто наслаждался настоящим. Вошёл Шатов. Обычно Ваня спрашивал разрешения, прежде чем войти в комнату, но в этот раз он тяжёлой смутной тучей прошёл мимо Алексея и вышел на балкончик. Кириллов продолжил работу. Когда новый набросок был закончен, инженер поднялся со своего места, чтобы немного размяться, глотнул остывший чай. Внимание его привлекла чужая спина, по-прежнему стоявшая на холодном балконе в одной хлопковой рубашке. Но если Иван не возвращался за пиджаком, то значит, что ему было либо не холодно, либо он был настолько погружён в собственные раздумья, что просто не замечал низкой температуры вокруг. Укутавшись с головой в плед, Алексей вышел, встал рядом с Шатовым и пытался высмотреть что-то на горизонте. Он начал обычный разговор о погоде, который заводят только когда поговорить больше не о чем, но вскоре беседа перешла в спор. Юноши пытались выяснить где всё-таки лучше живётся. Ваня говорил про Россию, Кириллов же (скорее ради шутки) возразил, сказав про Соединённые Штаты. На это Иван сильно разозлился и ударил ладонью по деревянной перегородке, выплеснув эмоции: — Да к чёрту эту Америку! Я домой хочу… там хотя бы спокойнее, — гнев его разом сменился чересчур тихим и спокойно-дрожащим тоном. Ему сейчас совершенно не хотелось говорить о политике и обо всём, что хоть как-то её касалось. — А чего Вам, Шатов, не хватает в этой жизни? Чего бы Вам хотелось? — у них была весьма странная привычка обращаться друг к другу по фамилии, когда диалог переходил в шуточный «официальный» тон. — Знаете, Кириллов, моя первая мысль была про любовь, но потом я понял, что это не то… Чего бы мне хотелось? Право, вопрос сложный, но, наверно, это всё-таки ощущать себя нужным и… хоть какого-то взаимопонимания от близких людей. — А как же жена? — Она снова ушла, забрав ребёнка с собой. Знаете, я её не виню… но вернёмся ближе к сути. Представляете, как тяжело, когда ты приходишь домой, а тебя встречает только мёртвая тишина? Как больно, когда ты с надеждой заглядываешь в общую гостиную, вдруг гости пришли, но видишь пустоту? Целыми днями я хожу из комнаты в комнату, всё думаю о чём-то, а по ночам плачу… — Вы плачете? — Алексею всё казалось вздором и глупой шуткой. Он никак не мог представить, что взрослый мужчина, будто расчувствовавшаяся девица, рыдает по ночам в подушку. Но Иван, не желая прерывать свою мысль, друга не слушал и продолжал. —… хочется прийти домой, выкинуть все вещи в угол, и чтобы к тебе подошли и крепко-крепко сжали в объятиях. Вот прямо до хруста в костях. Повисло молчание. То самое, неловкое и напряжённое, когда хочется многое сказать, но говорить язык не поворачивается, и связки, как назло, не слушаются. Такое молчание, когда только и остаётся, краснея, поднять робкий взгляд на собеседника и нелепо улыбнуться, делая вид, что всё хорошо; делать вид, что только что не слышал тяжёлую историю из чужого прошлого, не слышал этого странного желания… просто нужно было стоять, улыбаться и изредка кивать головой. Тыльной стороной ладони, больше не стесняясь присутствия друга, Шатов утирал проступавшие слёзы, вместе с которыми выходила и тоска по родному краю. Но по Родине ли? С каждым всхлипом, переосмысливая сказанное, Иван почему-то по-новому начинал воспринимать свои чувства, а в частности, эту непонятную тоску. Он представлял город, в котором прожил бо́льшую часть жизни. Но квартира казалась ему пустой, внутри было тихо, а он метался из одной комнаты в другую, пытаясь понять, чего же ему не хватает: заглядывал за двери, несколько раз забегал на крошечную кухоньку, взбирался наверх и спускался вниз по лестнице, едва не навернувшись. И только на минуту остановившись около узкого зеркала с трещиной, Шатов смотрел на измученное отражение, и, наконец, до него дошло — не хватало человека. Всего лишь одного. Высокого и неуклюжего инженера со своими причудами в голове, что работал исключительно по ночам. А всякий раз, когда Ваня осторожно подглядывал за ним в маленькую дверную щёлочку, то видел, как тот сидел неподвижно, словно каменная статуя, с кружкой горячего чая в руках. На столе мерно перекатывался из стороны в сторону красный мячик, некогда подаренный их общим знакомым Ставрогиным. Ваня вспоминал, как краснел каждый раз, когда Кириллов случайно замечал и ловил его на этом сомнительном занятии, но ничего не говорил. Только мягко улыбался до самых ямочек на щеках, к которым Шатов мечтал прикоснуться, шире распахивал дверь и приглашал попить чай с куском недавно купленного сахара. Иван всегда соглашался… Сейчас он стоял рядом с тем самым человеком, который мялся на одном месте и никак не решался что-то сделать или сказать. Но в конце концов, отбросив все сомнения и вспомнив излюбленную фразу: «живём один раз», Кириллов несмело скользнул своей ладонью по Ваниной пояснице, потом отдёрнул руку и положил снова, проведя ею меж лопаток. Шатов вздрогнул, выгнулся, почувствовав холодные руки через тонкую рубашку. Они несколько секунд стояли друг к другу в пол-оборота и смотрели в глаза. Из-за темноты, опустившейся на город, юноши едва различали очертания чужих лиц, но это не мешало им чувствовать эмоции друг друга. Иван резко дёрнулся со своего места, с силой впечатавшись в плечо Алексея, который даже пошатнулся, в последний раз громко всхлипнул и зажмурился, боясь, что это — всего лишь нежный сон. Поднявший руки наверх Кириллов стоял в исступлении пару секунд, а затем медленно опустил их на подрагивающее от холода и нахлынувших чувств тело. Он неспешно гладил Шатова по спине, позволяя себе время от времени целовать его в светлую макушку, и сам был готов вот-вот расплакаться. Так они стояли очень долго. Один не хотел отпускать другого, лишь крепче вжимался, согреваясь и успокаиваясь. Ваня наконец ощутил то самое спокойствие, о котором раньше мог только мечтать. Шатов хныкал, словно маленький ребёнок, и иногда задирал голову, чтобы удостовериться, что его всё также обнимал Алексей. Иван впервые за долгое время перестал бояться неизвестности и уверовал в то, что всё в скором времени наладится. Лёша же незаметно улыбался тому, что смог помочь хотя бы одной душе, пятернёй зарывался в волосы и бесшумно смаргивал слёзы. Скоро они должны вернуться в Россию, где всё у них возможно будет хорошо, а пока оба желали, чтобы это мгновение не заканчивалось как можно дольше.