Фиалки под снегом

      «Совсем не ревнуешь?» — спросила она и томно потянулась, лёжа на деревянной лавке. А он с вожделением смотрел на её гладкую кожу, притягательные изгибы тела, бронзой отливающие в тусклом свете упругие ягодицы.       Таких как она были сотни за его долгую, почти бесконечную жизнь. Кто-то заливисто смеялся, кто-то игриво закидывал голову, поражая весёлыми ямочками на щеках. Другие были резки, напористы, валили в высокую траву в родном Идалире и седлали как норовистого жеребца. Ему нравились все — каждая по-своему, и все они оставили маленький, но памятный след в его вечной душе. Ревновал ли он хоть одну из них? Временами, определенно, ревновал. Давным-давно даже пытался жить спокойной мирной жизнью с одной единственной. Только долгие планы становятся нелепыми и смешными, когда счет идет на столетия.       Но эта смелая мидгардская девчонка, столь внезапно ворвавшаяся в его размеренную жизнь, с этим слегка сумасшедшим блеском в тёмных глазах и такой потрясающей способностью приспосабливаться к новому неизвестному миру, она его поражала. За какую-то неделю Лив умудрилась поставить с ног наголову весь привычный быт нескольких человек. Ревновал ли он её? Улль вновь и вновь прокручивал в голове это вопрос, пытаясь разобраться в чувствах. Он её жаждал, как глотка морозного воздуха после растопленной избы, как первого снега, ложащегося на чёрную осеннюю землю, как тёплой пахнущей хвоей рубахи, надетой после басту. Он хотел её всем естеством, каждой клеткой тела с первой встречи; мечтал тетивой оттянуть её волосы, запрокинуть голову и поцеловать в изящную шею; хотел сплести свои грубые пальцы с её тонкими и пройти босиком по первой утренней росе; хотел, чтобы она ёжилась и весело смеялась от колкой прохлады раннего утра и прижималась к нему всем телом в поисках теплой близости. Он хотел её рядом с собой всю без остатка, но в то же время с восхищением смотрел, как она идет своей непростой дорогой навстречу удивительной судьбе.       Он наслаждался её телом, дрожащим от сладострастия в его объятиях, вбирал каждое мгновение её иступленной страсти в ответ на его ласки. Там в полутёмной бане, когда она стонала от наслаждения, он понимал — это лучшее, что было с ним за последние века. Но утром за завтраком, разделив краюху хлеба с лучшим другом, он заглянул в тёмно-зелёные глаза Сагра. И увидел, как впервые с великой битвы асов и ванов травник улыбается. Мечтательно, едва заметно, краешком губ в бороду, скрытно, словно боясь признаться даже самому себе. И как солнечными искорками на липких молодых листьях берёз пробуждается в его глазах влюблённая страсть. И в этот момент Улль понял, как сильно он ревнует и как больно будет ему погасить этот свет в глазах друга.       Лучник молча допил свой горячий напиток и вышел во двор. Его пальцы непроизвольно то сжимались в кулак, полукругами ногтей отпечатываясь на ладони, то расслабленно подрагивали словно пересчитывали невидимые стрелы в оставленном в помещении колчане. Мысли лихорадочно скакали от образа прекрасной обнаженной девушки, которую он несколько часов назад сжимал в объятиях, до лучшего друга который впервые за многие годы, казалось, был по-настоящему счастлив. И этот выбор был страшнее, чем пронизывающий взгляд Одина, и тяжелее, чем молот Тора. Лучник долго молча смотрел на поднимающееся над горизонтом рассветное солнце. Так и не придя к верному решению, Улль глубоко вздохнул и перевел взгляд на ведущую к дому тропу. По бокам в невысокой траве тут и там проглядывали яркие пятна цветов. Как по волшебству выросшие и распустившиеся за ночь фиалки переливались алмазной россыпью утренней росы. Бог зимы закрыл глаза и легко помассировал виски, прогоняя навязчивые мысли. Изящные невесомые снежинки печально опускались на хрупкие миниатюрные цветы.