...
4 апреля 2021 г., 20:20
Алое на белом выглядит так красиво.
Распростёртое тело лежит у его ног — раскинутые руки, будто крылья в облачении чёрной кожи, израненные, длинные, сильные. Стоит только дать возможность — и их обладатель улетит, растворится в ночной тьме тенью золотых звёзд: сверкнут рыжие пряди, улыбнутся синие глаза, и время замрёт, ибо он заберёт его с собой. Так было всегда: маленький Баязид, смотрящий в окно своей спальни на втором этаже, Селим, тайком от отца и матери уезжающий кататься на любимом мотоцикле, и мир, прекращающий существовать в его отсутствие. Не было счастья больше, когда брат вдруг поднимал голову и подмигивал, заговорщически, задорно, без слов доверяя маленькому Баязиду свой секрет. Не было тоски сильнее, когда фигура в чёрной кожаной куртке терялась в серой пелене дороги, и на землю опускалась звенящая тишина, сжимающая сердце льдом до самого утра. День начинался с его возвращения — когда Селим осторожно пробирался в комнату Баязида, ерошил волосы, ласково касался припухших век, и приносил сокровища, от которых захватывало дух. Брат улыбался, пах мятой и лёгким дымом сигарет, и солнце, лучившееся в его глазах, грело Баязида ярче материнской любви. Он залезал на руки, утыкался носом в шею и засыпал в объятиях Селима, ощущая абсолютное спокойствие, любовь, сильнее которой не было ничего на свете. И даже теперь, когда руки измараны в его крови, Баязид слышит отголоски того далёкого чувства.
Только нет больше теплой нежности и невинности.
Их место заняли страсть и выстраданная боль.
Селим слабо дёргается, но не приходит в сознание, хмурясь сквозь плотно сжатые веки. Баязид затягивается никотином, марая светлую бумагу кровью, — снится ли ему что-то или же разум его полон бездонной тьмы? Он опускается на корточки, рассматривает нахмуренные медные брови, морщины, тонкой сетью затерявшиеся на почти не тронутой загаром коже. Селим красив, погибельно, пагубно, и даже сейчас, находясь без сознания, он растравляет душу полуулыбкой, застывшей на розовых губах. Пальцы тянутся сами, медленно очерчивают подбородок, путаясь среди жесткой бороды, скользят к скулам и возвращаются обратно, слабо надавливая на полную нижнюю губу. Баязид хочет поцеловать этот рот, заставить кожу краснеть, а Селима — умолять, стонать его имя так громко, чтобы услышали все на чёртовом земном шаре. Но он вынужден ждать, пусть недолго, и это промедление приводит его в ещё большее неистовство.
Убить Селима?
Только не теперь, когда он наконец принадлежит ему.
***
Плывущие перед глазами тени, словно нечёткие кадры прошлой жизни — в них есть что-то знакомое, уже испытанное, но он не может рассмотреть, а значит не может и вспомнить. Зрение возвращается медленно, но другие чувства не ждут — боль заполняет собой всё, и даже его голос оказывается напитан ей. Губы плохо поддаются усилиям, распухшие, слипшиеся от крови, но Селиму важно, жизненно важно сказать, и он хрипит, растягивая гласные на сиплые звуки. — Бая… Базид… Брат — а это именно он склоняется над ним, смотрит сверху, не выглядит обеспокоенным. Селим знает, что ему наплевать, знает даже то, что боль, испытываемая им сейчас, заслужена, но не понимает, зачем она нужна. Когда между ними всё кончилось много лет назад. — Ба… Баязид! Он пытается протянуть руки, но они скованы — чем-то, кем-то, и Селим чувствует, что едва может сдвинуться с места. Его держат с двух сторон: предусмотрительно крепко, чтобы не сбежал, и это просто смешно. Единственное, что он может сейчас — дышать, рвано, через раз, привыкая к огню, царапающему грудь острыми когтями. — Селим. Его голос обжигает льдом — острые края впиваются под сердце, и взгляд, отчужденный, пылающий шальным огнём, проворачивает их внутри, пока не начинает капать горячая кровь. Под глазами Баязида всё тело — сплошная рана, и что бы он не сказал, Селиму везде будет больно. — Что…тебе нужно? — Он сплевывает на пол вязкое, красное, солёное. — Ты получил всё… что хотел. — Не всё. — От огня занимаются кости, стенают, с треском подпуская искры к дрожащей душе. — Остался ты, брат. Жажда, тягучей тьмой разливающаяся в голосе Баязида, пугает до дурноты. Селим знает почему на нём нет живого места, знает почему он здесь, и догадывается, что будет дальше. Просить — бесполезно, умолять и того хуже, но умирать вот так, когда между ними осталась одна только ненависть, невыносимо. — Вон. — Охрана молча отступает назад, растворяясь в темноте. — Оставьте нас одних. Без чужой поддержки Селим оседает на пол — ему бы подняться, но рёбра лижет горячий огонь разливающейся под кожей крови. Дышать больно, смотреть — почти невозможно, потому что возвышающийся над ним Баязид, улыбающийся так довольно, так темно, совсем ему незнаком. Где брат, что любил его всем сердцем давным-давно? — Закончи… быстрее. — Запястья, стянутые лентой, сводит от нехватки крови. — Убей… меня. В глазах Баязида волной проскальзывает раздражение — как же он нетерпелив, горяч и необуздан, будто дикий мул. Селим надеется, что со временем он станет мудрым, как их отец, потому что за его спиной остаются Джихангир и Михримах, о которых нужно заботиться, честь компании, которую нужно беречь. Говорить об этом бессмысленно: любые его слова вызовут в Баязиде злость и гнев, и Селим знает, что укротить его нрав не сможет никто. Возможно, мать смогла бы, но она давно мертва. — Ты так торопишься умереть? — Баязид медленно опускается в кресло за спиной. — Кто ждёт тебя там, Селим? Наша Валиде? Отец? Или твой любимый Мехмед? Что-то странное мелькает в его голосе — нечто, отдалённо похожее на детскую обиду, ревность, которой до этого момента не нашлось выхода. — К чему эти… разговоры? — Он сплевывает на пол, с трудом ворочая языком. — Что… ты хочешь услышать? — Всего лишь правду. — Баязид склоняется ближе, кладёт руки на колени. — Ты врал мне всё детство, врал годами, так найди смелость поступить иначе сейчас. — О чём ты? — Перестань, Селим. Мы оба знаем, кого из братьев ты любишь больше всех. — Ты… не знаешь… — Нет? — Голос Баязида звенит от сдерживаемых чувств, хотя внешне он продолжает хранить спокойствие. — Ты бегал за ним, словно привязанный. Но, допустим, — Он поднимает руки, усмехаясь. — Я готов тебе поверить. Кто тогда, Селим? Кто, если не Мехмед? На этот вопрос он не может ответить — не хочет и отводит взгляд, замечая, как мгновенно вспыхивает Баязид. Миг — и он оказывается рядом, хватает за волосы и лицо так, что перстень отца на его руке больно впивается в подбородок выступающей частью. — Отвечай, Селим. — Из груди брата доносится звук, похожий на рычание. — Отвечай мне. — Ты. — Селиму уже всё равно, даже если он разозлится ещё сильнее. — Ты, Баязид. И… не делай вид, будто не знаешь, что я не любил тебя. В светлых глазах удовольствие мешается с удивлением — не его словам, а тому, что он всё-таки произнёс их. Селим и не думал, что скажет их снова, хотя когда-то повторял их почти каждый день. — Знаю. — Хватка становится сильнее, и лицо брата почти вплотную приближается к его. — А сейчас — нет? — Это… имеет значение? — Селим шипит, потому что ему больно, больно везде, а он терпеть не может боль. — Пусти, Баязид! — Как же ты ненавидишь это. — Он тянет за волосы, заставляя сильнее запрокинуть голову назад. — Так уйми мои мучения, Селим, а я уйму твои. Отвечай — ты больше не любишь меня? Селим дышит сквозь зубы, короткими вдохами втягивая необходимый воздух. Что эти вопросы и ответы изменят теперь, когда между ними пролегла пропасть в две смерти и несколько лет отчуждения? Как он может сказать, что привык просыпаться и засыпать с его именем на губах, что у него нет женщины и мужчины нет тоже, потому что невозможно даже представить кого-то другого? — Люблю. — Он рвано выдыхает, чувствуя боль там, где глухо колотится сердце. — И всегда любил. Он не закрывает глаза, ожидая удара — смотрит прямо, собираясь принять то, что уготовила ему судьба. Хватит с него лжи, хватит бегства и отчуждения — смерть отца изменила всё и их отношениям настал конец. Жаль, что они не повторят судьбу Мустафы и Мехмеда — их запретный плод расцвёл потому что был взаимен, и Селиму почти больно осознавать как похожи оказались их истории. Видно, есть что-то греховное в благородной крови, что-то низкое и чарующее, способное возвысить и сломать, переплести и разорвать судьбы, и без того идущие рука об руку. В глазах Баязида слишком много чувств — они разрывают его напополам и Селим тянется, хочет сказать «прости», когда из лёгких выбивает весь воздух. Это не то, чего он ждал, не боль и не удар — прикосновение губ к губам жадное, грубое и больше похоже на помешательство. Селим и думает, что сошёл с ума, что умер, а нежность с которой руки брата держат его лицо — предсмертная агония, иллюзия, с которой он вечно будет гореть в аду. Но поцелуй заканчивается, а он всё ещё здесь — на земле, стоит на коленях, и потемневшие глаза брата смотрят на него с гневом, смешанным с невыносимой любовью. — Баяз… Он прерывает его новым поцелуем и слепая алчность становится источником примирения — Селим не сопротивляется и освобождённые руки тяжело ложатся на широкие плечи брата. Баязид тянет его вверх, будто куклу, держит за талию, силой перенося на диван, целует, шепчет, оставляя на его коже загорающиеся огнём укусы. — Отдайся мне, Селим. Отдайся. Будь у него силы, он бы стащил с себя ненужную одежду, но руки едва слушаются из-за дрожи. Баязид раздевает его сам — рвёт, освобождая пылающее в горячке тело, прижимается к обнаженной коже, целуя и вылизывая каждый миллиметр. Там, где расцветает сирень, прикосновения приносят боль — и новая не добавляет в эту гамму ничего, сливаясь с с ней уже привычной остротой. Конечно, Селим чувствует холод смазки, чувствует настойчивые пальцы в себе и язык, скользящий по возбужденной плоти, — чувствует и горит, умоляя Баязида прекратить агонию. Искры удовольствия отчаянно слабы — Селим знает, что потом, когда-нибудь может стать приятно, но его ведёт не от этого: впервые сердце не страдает, и руки, обнимающие его так крепко, способны подарить исцеление от ран, нанесенных давным-давно. Он не вслушивается в бессвязный шепот, потому что знает, о чём ему говорят, знает и молчит, сохраняя эти признания глубоко в себе, замирает, запоминая язык чужого тела, который не забудет никогда. Утро настанет скоро и ему придётся сказать то, чего не утаить уже сейчас.***
— Я построю над могилой отца мечеть. Ты ведь знаешь, как он любил их. Они лежат в постели — полдень ласкает тела сквозь полуприкрытые шторы, и Селим щурится, жмурясь от ярких лучей. Боль слаба благодаря таблеткам, и грязи на теле больше нет — он плохо помнит, как Баязид заботился о нём, но обработанные раны говорят сами за себя. Рука брата блуждает по спине, взгляд — по лицу, и Селим смотрит в ответ, не таясь, ибо скрывать ему больше нечего. — Он будет рад. — Рядом могила Мехмеда. — Баязид тяжело вздыхает. — Я… так долго ревновал к мертвецу. Селим молчит, понимая, что всё равно придётся открыть правду. Теперь, когда всё осталось позади, раскрыть такой секрет не будет предательством. — Мехмед жив. — Изумлению в глазах Баязида нет границ. — Он с Мустафой… вместе. Ты знаешь, что отец не одобрил бы этого. — Так он… Он… не умер? — Нет. Он знал, что отец и мать никогда не примут его выбор и пошёл на эту жертву. — Селим касается его руки своей. — Разве ты не помнишь? Чума, закрытый гроб, и тела никто не видел. — Да. — Баязид хмурится. — Да, но… Мустафа, почему он не сказал мне? — Не знаю. Я узнал от Мехмета три года назад, а прошло почти пять. Думаю, они просто боялись отца. Баязид молчит, сжимая его ладонь своей, и Селим качает головой, успокаивающе переплетая их пальцы вместе. — Я должен увидеть их. — Баязид задумчиво смотрит на него. — Я не могу поверить, что Мехмет смог оставить нас… тебя. Вы ведь так любили друг друга. — Он любил всех нас. Но любовь к Мустафе оказалась сильнее. Баязид молчит, обращая задумчивый взор в сторону окна, за которым цветёт новый день. В тишине, сменившей голоса, много мыслей — каждый думает о своём, вспоминая, чувствуя, решая. Селим закрывает глаза, представляя братьев: после долгой разлуки им всем наконец суждено объединиться вновь. Быть может отец и мать не будут строги, зная, что их дети обрели мир.
