Адвент

В стакане дрожит и звякает ложка. Он в поезде, что ли? Дребезжание оконных стёкол подсказывает, нет. Мимо проходит состав, и дом просто слишком близко расположен к железной дороге, вот и… Это не объясняет мельхиоровый подстаканник, неуместный, на покрытом заляпанной клеёнкой столе. И на окне — нет ни занавесок, ни цветов. Почему-то ему кажется, что должны быть занавески. На стуле у окна сероватые следы ботинок. Он переводит глаза на собственные босые ступни. Не его. Откуда-то приходит воспоминание: мастер приходил, делал замеры, окна будут менять на пластиковые. Раз он об этом помнит, значит это его дом? Состав отгремел, и ложка в стакане замерла в ожидании следующего. На бежевой поверхности недорастворённого кофе комочки белого порошка. Порошок. Он подцепляет ложку за ручку, вытаскивая из остывающей уже жидкости комочек, растирает пальцами, кладёт на кончик языка. Зачем? Чтобы понять, кто он? Как он сюда попал? На клеёнке обнаруживается пара скомканных пакетиков от кофе «три в одном». Хоть какой-то ответ, пусть и не на те вопросы. Он отхлёбывает из стакана. Напиток ещё не успел остыть. Он чуть тёплый, и это «чуть» придаёт кофе особенно мерзкий привкус. Он встаёт и оглядывает крошечную кухоньку, пытаясь зацепиться хоть за что-то. В раковине стоит второй стакан. Грязный, но почему-то в подстаканнике. Мельхиор может потемнеть. Это неправильно. Он машинально вынимает подстаканник из мойки и ставит на кухонную тумбу, в узкое пространство между сушилкой для посуды и рядом губок и бутылок для её мытья. Неправильно, — приходит ему в голову следующая мысль. Неправильно, что я ничего не помню. Он прикидывает, как это могло произойти, и сознание услужливо подкидывает ему видение синей и красной таблеток, надо выпить одну, каких-то утыканных проводами и капельницами людей, похитителей в чёрных масках, бьющих несчастных заложников прикладами ружей. Почему-то в памяти всплывают обрывки старых фильмов и глупых анекдотов, всё что угодно, только не собственное имя. Комната такая же безликая, как и кухня. Кнопками пришпилен к стене календарь за какой-то год. Он понимает, что календарь старый. Хоть что-то удаётся понять и на том спасибо. Почему ничто вокруг не кажется привычным? Съёмная квартира? Вариант с похищением он даже не рассматривает. На комоде лежит маленькое зеркальце, расчёска, зубная нить, вазочка с монетками и фото. На нём некий парень с волосами до плеч обнимает гитару и скалится в камеру. Машинально он проводит ладонью по голове. Та острижена почти под ноль. На темени волосы слиплись от чего-то липкого, а на шее переходят в щетину. Он тупо смотрит на свою ладонь и видит кровь. Вот и первая разгадка. Прикладом по башке его не били, в этом он уверен. Так же как и в том, что сам он никак не может быть парнем с фото. Хотя этот лыбящийся рот ему знаком. Он вдруг очень отчётливо видит эту улыбку, видит, как она исчезает, слышит недоумённое: «Борь, да что с тобой? Боря?» Парень определённо обращается к нему. — Боря, — он нарочно произносит это вслух, но ничего не откликается внутри. Хотя других вариантов нет. А ему сейчас нужно хоть какое-то имя. Чтобы было от чего оттолкнуться. За что ухватиться. — Значит, Боря, — говорит он сам себе, сгребает с комода фото и присаживается на кровать. Матрас под его весом продавливается, хотя — растянувшись уже во весь рост, — он понимает, что дело не в матрасе, а в его собственном немалом весе. Хороший матрас, ортопедический. — Борис, — говорит он в очередной раз, глядя в потолок. — И вдруг понимает, что говорил уже это раньше. Давно. Или не очень давно? Может быть, даже сегодня. …Меня зовут Борис. Можно Боря, когда подружимся, — представляется он и подсаживается на скамейку, на которой длинноволосый парень пьёт молочный коктейль из Макдака. Парень глядит на него с опаской и никаких намерений подружиться не выказывает. Так что Борис — неужели его действительно так зовут? имя почему-то кажется чуждым — достаёт из кармана косухи пачку сигарет и закуривает. Парень допивает свой коктейль, выбрасывает стакан в ближайшую урну и вертит трубочку между пальцами. — О чём ты думаешь? «Борис» даже вздрагивает от неожиданности вопроса. — В смысле? — Ты смотрел, как я кручу трубочку. О чём ты думал? — теперь очередь парня смотреть в упор. — Дай угадаю, о сексе. — Нет, — находится Борис. — Думал, чо это у тебя ноготь такой длинный. — Это накладной, вместо медиатора. — На гитаре играешь? И как зовут тебя? — А это важно? — Чо, жалко сказать? — ухмыляется Борис. — Твоё имя слишком известно? — Кому как. Их диалог похож на ленивое перебрасывание мячом, где-нибудь на пляже. Команду не собрать, счёт на очки не ведётся, но немного погонять спарринг-партнёра хочется. Прощупать границы его возможностей. И про секс этот любитель полакомиться ледяными напитками в осеннюю хмарь заговорил не случайно. У этой скамейки особая репутация. Просто так на неё не садятся. Ну бывает, сдуру какой-нибудь турист. Но длинноволосый на туриста не похож. Всё просто как дважды два: клубы для подобных нужд позакрывали ещё лет десять назад, знакомиться в сети многие боятся, а всякие там парады с радужными флагами проходят где-то там в гейропах. У нас за такое можно схлопотать, если не срок, так омоновской дубинкой в лоб. На скамейку в сквере полиция смотрит сквозь пальцы. — Виктор, значит? — продолжают они разговор. — Под Цоя косишь? — Не под кого я не… — Да ладно, пошутил я. Может быть, выпьем? — Кофе, на пешеходке. — Чтобы музыкант да не бухал?.. Он следит за всплывающими воспоминаниями, как будто бы всё это происходило не с ним, а с кем-то ещё. Словно это какое-то кино. Только местами плёнка обрывается и между сценами чернота, мельтешение и помехи. Он тогда всё-таки выпил. Только с Виктором или нет? Он не знает. Но водку, мягко скользящее по нёбу пиво — залакировать — помнит определённо. Как и кислый привкус пробуждения. Где? Не здесь? Тошноту он чувствует прямо сейчас. Ещё раз смотрит на замыленное фото Виктора — вовсе не Цоя — и рывком садится, пока блевотина не поднялась к горлу. Сидя тошнит уже не так, но он всё-таки встаёт и возвращается на кухню, набирает воду в ещё липкий от кофе стакан и долго пьёт, опираясь на раковину. …Они сидят в открытом кафе на пешеходке: здесь «летние веранды» не закрываются даже зимой. Посетителям предлагают пледы и глинтвейн. «Борис» от своего пледа отказался, так что Виктор натянул на себя оба. Виктор пьёт эспрессо из маленькой белой чашечки, «Борис» тянет холодную воду. Виктор стучит чашкой о блюдце, что-то ищет у себя в телефоне, а потом даёт ему один наушник… Какая музыка звучала в тот день? Что он чувствовал, сидя за столиком того кафе? Почему к картинкам не прилагается пояснений? За окном снова грохочет поезд, дребезжат стёкла, тарелки в проволочной сушилке дрожат. Они трясутся в тёплом вонючем нутре автобуса. Салон полупустой и они сидят друг напротив друга почти соприкасаясь коленями. — Тебе точно по пути или ты искал предлог? — Виктор смотрит на него недоверчиво. Этак дерзко. Но настоящей настороженности во взгляде уже нет. — А если искал? Виктор опускает голову и его неровные патлы закрывают лицо. — Сегодня ко мне придёт замерщик. — И что нам мешает подождать твоего замерщика вместе? — Он хозяйским жестом кладёт руку Виктору на колено. — Или замерщик это такой эвфемизм? — Замерщик это замерщик. — Тогда чо бубнить-то, — он усмехается. — мы ж не бабы. Или тебя за сиськи помацать? Виктор подскакивает на своём сиденье, точно его в жопу укусила пчела, а «Борис» ухмыляется совсем уж пахабно: — Да пошутил я. Шуток, что ли, не понимаешь? Виктор тощий и сиськи у него нащупать было бы проблематично. Другое дело сам «Борис». Ну — до Шварцнегера, конечно, далеко, но посмотреть есть на что. Он расстёгивает косуху и откидывается на спинку сиденья, не только потому что в автобусе душно, ну и потому что так рельеф мускулатуры под тонким свитером проступает особенно отчётливо. Эта картинка немного яснее. Пристально вглядевшись, можно извлечь из неё ряды многоэтажек за окнами автобуса, завистливое восхищение Виктора, спортивную сумку с протухшим бельём, скинутую на соседнее пустующее сиденье. А потом темнота. И руки Виктора — с накладным ногтем на большом пальце и жёсткими мозолями на всех остальных, разрывающие над чашкой пакетик с кофе. — Скажи, ммм, у тебя есть опыт? — У меня всё есть. — И сколько? — Много, Витя, много, — говорит он с растяжечкой, точно нарочно хочет побесить хозяина дома. — И сколько? — Не считал… Он внезапно понимает, что это ложь. Только не понимает почему. Мелкой трухой сыпятся более ранние воспоминания: вот он в зале, делает жимы от груди, на штанге всего лишь два блина; вот он с парнями и алкашкой; а вот — надо же — качает какого-то дрыща на качельках на детской площадке. Рейтинг у воспоминаний тоже детский, ничего такого, из-за чего стоило бы не допускать к просмотру сопляков до шестнадцати, в голову не идёт. Зато сама голова начинает ощутимо болеть от усилий. Он трогает темя, на этот раз более детально ощупывая ссадину. Пока он валялся, она успела покрыться первой тонкой корочкой запекшейся крови. Припухлости вокруг нет, и это даже странно. Должен же быть шишак, если он долбанулся так, что забыл даже собственное имя? — Не считал… Он вдруг проваливается глубже. На столе… Другом столе… Лежит вырезка из газеты. Кажется адвент-календарь. В клеточки, украшенные стилизованными звёздочками и ёлочными ветками надо что-то вписывать. Добрые дела, кажется. Но он вписывает имена. Пустых квадратов чуть больше половины, и он берёт карандаш и выводит в одном из них: «Борис». После он складывает листок вчетверо и прячет в бумажник. От приступа головной боли он складывается пополам. До него внезапно доходит, что ему надо к врачу. Или поспать. Хотя кажется, он и без того спит. Что это, как не дурной сон? Цепляясь за стены и холодильник, он выходит из кухни. На помятом покрывале бурое пятно — след от его затылка. Он ищет глазами телефон: надо вызвать неотложку, вот и всё. Врачи знают, что делать. Он замечает втиснутый в угол низкий компьютерный столик, на котором громоздятся процессор и тоненький монитор. На отдельной полочке клавиатура, а рядом с ней, на станции, гладкая чёрная трубка радиотелефона. Номер скорой среди кнопок быстрого набора, а голос девушки-диспечера звучит деловито и сухо. Она записывает симптомы, но когда дело доходит до фамилии и адреса, возникает заминка. — За окном поезда, — сообщает он. — Железная дорога. — Назовите адрес, пожалуйста, — с профессиональной вежливостью повторяет диспечер. — Провал в памяти означает, что я нифига не помню, — огрызается он. Голова просто раскалывается, и ему хочется проверить, не раскололась ли она в самом деле. — Мы ехали на двенадцатом автобусе, — всплывает ещё одна подробность. — Разве вы по номеру адрес не определяете? — кричит он и от этого ничуть не легче. — С таким надо в полицию обращаться, — голос девушки звучит раздражённо. К горлу снова подступает кислый ком, и он с трудом удерживается от того, чтобы сблевануть прямо себе под ноги. Трубка падает из вспотевшей руки и что-то пищит с пола. Уже не важно. — Сучка, — шипит он не разжимая зубов. Ванную — стандартный совмещённый санузел — он находит сразу. Ладонь сама собой ложится на кнопку выключателя, и в душной комнатушке загорается свет. Первое, что он видит, большой разводной ключ с присохшей к нему кровью, успевшие потемнеть капли на линолеумном полу. Его выворачивает прямо в раковину, и пытаясь сохранить равновесие, он сбивает с полочки сдавленный тюбик зубной пасты. Если квартира не его, можно особенно не церемониться, приходит откуда-то мысль. И кажется, не впервые. Он упирается взглядом в зеркало и рассматривает собственное отражение. Бледное, перекошенное лицо с пересекающей лоб багровой вздувшейся полосой синяка. Он кажется себе грязным, но умываться в заблёванной раковине противно. За плотной занавеской в душевом поддоне гора какого-то грязного тряпья. Ему приходится сфокусировать взгляд, чтобы разглядеть под махровым, замаранным полотенцем волосы. Тёмные, слипшиеся от крови. Он протягивает руку, чтобы отвести их. На месте лица месиво и ничего похожего на улыбку. Кровь уже перестала течь, но всё равно Виктор залит ей. Дыру в щеке, распоротой так, что теперь у него не один, а два оскала удаётся заметить не сразу. Глаза закатились и залиты кровью, но всё ещё открыты, а рана на горле, пересекающая шею ровно, наискосок, стала, наверное, последней, полученной Виктором при жизни. …Когда Виктор тихонько сжимает его бицепс, мозоли от гитары неприятно царапают кожу. На обнажённом торсе парня переливаются и дрожат капли воды. Виктор удивлённо улыбается ему: — Штаны сними. Ты в курсе, что душ принимают без одежды? Ну ты же сам просил. Борь? Да, что… Он отшатывается, плюхается коленями на линолеум, обхватывает виски руками, испачканными теперь и в чужой крови. …руки были грязными и он вытирал их, скидывая в поддон душевой пришедшие в негодность полотенца, а потом, когда они закончились, развернул рулон туалетной бумаги… Он бьёт себя кулаком по виску. Ему хотелось вспомнить всё — но больше не хочется. Потому что слишком страшно. Потому что тот, кто сотворил всё это с Виктором и с ним может быть ещё рядом. … Боль, ужасная боль в голове… Нет, боль пришла позже, а тогда… — Да что с тобой, Борь? Голым Виктор кажется совсем хлипким, будто вместе с курткой, рубашкой и футболкой он снял с себя и остатки своей мужественности. С ним так хочется поиграть прежде чем приступить к главному блюду, что он просто не может удержаться и метит в блестящий под косой чёлкой карий глаз. Нож соскальзывает и вонзается остриём в скулу, распарывает щёку. Виктор должен вопить от боли, но он только отступает назад, что-то слепо нашаривая у себя за спиной. И он делает шаг за ним следом, впиваясь лезвием в блестящий от воды бледный сосок. Почему же этот дрыщоныш молчит? Удобно, но скучно. Наконец крик всё же разрывает тишину, и он не сразу понимает, что это его собственный. Он слышит свои вопли точно со стороны, видит занесённый над собой разводной ключ и ощущает как под задницей скользит мокрый линолеум и ему на башку сыпятся беспорядочные, но болезненные удары. Кажется, он теряет сознание. В реальность его возвращают прикосновения липких пальцев, пытающихся прощупать у него пульс. Боли он совсем не чувствует. Сквозь ресницы и полусмежённые веки он видит изуродованное лицо и на этот раз не промахивается, вспарывает Виктору шею чуть ли не до самого позвоночника. Дальше он действует на автомате и прежде чем сгрузить тело на мокрый поддон душевой кабины, чуть не забывает «расписаться»: распороть накрест уже начинающее коченеть анальное отверстие. — Ну, что заднеприводный? — говорит он торжествуя. Но долго торжествовать, когда всё плывёт перед глазами, а в башке разгорается адский огонь трудно… Он смотрит на собственные руки и думает обо что бы их обтереть. На крючке от полотенца висит рубашка, чудом оставшаяся почти чистой. Подойдёт. Джинсы у него чёрного цвета и кровь на них, если и видна, то практически не отличима от обычной грязи. Он всё ещё чувствует слабость, когда идёт в коридор, надевает косуху. Тупо смотрит на собственные кроссы: носки куда-то делись. Нож, уже сложенный, обнаруживается в заднем кармане джинсов. Бумажник на месте. Он раскрывает его и достаёт из отделения для карт вырезанный из газеты адвент-календарь. Значит Борис, он вглядывается в крупно выведенные буквы и не может удержать усмешки, так он восхищён собственным остроумием и изобретательностью. Здорово он придумал называться именами своих «бывших». С Борисом он познакомился в барбершопе. Тим — Тимофей на самом деле — имел неосторожность оставить под подписанной в сети петицией в защиту меньшинств собственный номер телефона… Что ж, в следующий раз перед охотой, он примерит новое имя. Виктор. А чо, звучит неплохо.