will endure

Очень сложно дружить односторонне, ещё сложнее любить, зная, что взаимности не последует. Не только сложнее, но и больнее. Как же больно Хосоку, кто бы знал. Вернее, знал бы тот, кто терзает его сердце, каждодневно рвёт надежды и сеет семена любви, что очень больно прорастают корнями где то в животе, где ещё бабочки летают от его взглядов, от касаний мимолетных. Хосоку бы того, кто пожалеет, приласкает и любовью окатит с головы до ног, да не нужен кто-то, если этот кто-то не он. Тот, от кого сердце кульбитами скачет, от чьего голоса кожа мурашками осыпается сидит сломанный, поникший. Малоразговорчивый, погруженный в мысли; у кого в голове мысли темные, а изо рта дым густой и в нос аромат табачный его. У Хосока вообще то аллергия. Никотин влиял пагубно все то время, хотя он и говорит уйти, но разве оставишь его, такого одинокого, такого разбитого? Вот и Хосок не может. Ему на то, что дышать через нос очень больно - плевать, ведь он любит, когда никотин со вкусом винограда. Аромат другой, вкус иной, вот и забавляется, а Хосок потерпит. Ртом подышит, не умрет, стерпит. Что ему до боли, когда рядом душа любимого человека умирает. На кусочки сыплется, на руках тела пылью оседает. Он ведь и сделать ничего не может, только ждёт, когда от сигарета себя израсходует и новую подаёт. Юнги лишь мычит что-то, кивает своим мыслям, внимания особого не обращает. И как сердце замирает, когда позволяет обнять себя, когда кладёт голову на плечо и что-то шепчет о том, что Хосоку бы домой, подальше от него, от сигарет. Вновь бормочет о ненужности, о никчёмности своей, а Чон давай по новой: что важен, что нужен, что любим. Особенно любим, а Юнги лишь смеётся. Действительно, кому же его такого любить, когда он все время на балконе своём торчит, с сигаретами одиночество делит, ну и разве что с Хосоком тут молчит. Молчит то он, а Хосок, тот самый, что каждый вечер с ним на балконе, болтает. О том, о сём. О ерунде всякой, о глупостях, но болтает, ли ж бы тишины оглушающей не слышать. Ли ж бы не давать Юнги вернётся к своим мыслям. Да, не отвечает, да, мычит что то о своём, но ведь порой отвечает? Отвечает, конечно, не сразу. Наверное, сперва думает, какую же глупости сморозил этот Хосок, но потом-то отвечает! Хосок ведь не глупый, он улыбается рядом с Юнги, чтобы то уже совсем от отчаяния не помер. Было бы совсем грустно, приходи к нему каждый день ещё один грустный, со своими заморочками, друг, делить ещё с ним сигареты. Вот Хосок и давит улыбку, смеётся наигранно, но чувствует, будто от этого легче Юнги. — Нам сегодня на японском грамматику объясняли, вновь. Эту скучную, нудную грамматику. Знаешь же, как я терпеть ее не могу. Ну, не больше, чем математику, ее я вообще на дух не переношу, так что, наверное, грамматика это даже интересно. — усмехается, правда ведь ненавидит математику. — Это у меня ещё преподаватель шутить умудряется в перерывах между непонятными японскими словечками, но и ладно, я просто смеюсь, даже если не понимаю, зато хён, Джин который, он то все эти шутки понимает, но не смеётся, говорит, что глупые они. А бывает он сам что нибудь выдаст, вроде не шутит, а все равно смешно! — Хосок смеётся, а Юнги вновь затягивает, смотрит в небо, а там даже звезд нет, только луна. Куда смотрит? Что там ищет? Лучше бы смотрел в глаза полные тех самых звёзд, может, и ответы бы нашёл на какие вопросы. Например, что ж он каждый день с ним вечер делит? — Нам ещё много всего сегодня рассказали, но это уже потом, я сегодня и так не умолкал, правда? — Тихое мычание в ответ. — Ладно, хён. Долго не стой здесь, хорошо? Я дойду до дома и отправлю тебе смс, впрочем, ты все равно не читаешь. До завтра! — Хосок хотел бы обнять Юнги, поцеловать, перенять все переживания, всю боль взять на себя, чтобы вновь увидеть улыбку. Хочется надеятся, что болтовнёй он помогает, смехом мысли разгоняет, да только Юнги не показывает этого. Хосок закрывает балконную дверь, затем и входную, но перед тем оставляет еду на столе, что принёс. А ведь знает, что не ест, знает, но приносит и надеется. Уставший и не менее грустный, чем Юнги, Хосок возвращается домой. Кажется, когда Чон приходит к хёну, то оставляет свою энергию и самого себя у того под дверью. Пытается зарядить собой разрядившегося Юнги, но не выходит как то. А приходя домой с тяжёлыми мыслями уже нет сил ни на что. Хосок по привычке достаёт телефон и пишет: «Хён, ты ещё у окна? Луна сегодня красивая, правда?» откладывает телефон, не надеюсь на ответ, ведь никогда его не получает, а фраза эта глупая, о которой он сегодня узнал, в голове весь день. Ещё когда только узнал значение, то сразу подумал, кому хочет сказать ее. Говорить ему на балконе не стал, вырвалось бы и значение, но написать он готов был ещё днём, да только луны не было. А сейчас только слепой ее не заметит, а Юнги до сих пор у окна, всегда у него. «настолько красивая что можно и умереть» - приходит ответ. Хосок не верит. Неужели? Да точно! Точно Юнги! Юнги не ставит запятые уже лет десять, времени у него на это, видите ли, нет! Но вот ведь то, о чем говорила та шутница преподаватель! Хосок бы позвонил, да руки трясутся. — Юнги-хён? — С улыбкой до ушей Хосок стоит, прижав телефон к уху, места не находит. А как найти? Тут человек, о ком сердце уже три года ноет, а бабочки без устали кости изнутри царапают крыльями, взаимностью ответил! Да ещё как! По японски, так изящно, красиво. — Хосок-а? Ты уже дома? — хрипит, затем слышит, как затягивает. Точно у окна, на луну смотрит, наверное. — Да, дома! Можешь повторить фразу, что написал мне только что? — Скрыть радость не получается. И как он только держится, чтобы не выпалить все слова любви, что копил в себе так долго? Да куда тут, успеет ещё! — Мм? Что луна красивая настолько, что можно умереть? Действительно можно. — Слышится хриплый смех, что вновь будоражит хосоково сердце. Хочется скорее услышать его вживую, Чон уже влетает в кроссовки, чтобы вернутся к Юнги. — Такой ветер сильный, надеюсь, ты накинул что нибудь. — Хосок лишь слышит порыв ветра в ухо, даже сам вздрагивает. Удивительно, как поднялся ветер, какая изменчивая погода. Он ведь только недавно шёл нараспашку открытый и ничуть не продрог. — Юнги? — звонок сбрасывается. Так внезапно. Может он случайно? Хосок перезванивает, да только никто не отвечает, зато приветствует автоответчик, просит оставить сообщение после звукового сигнала. Что за глупости? Хосок накидываться куртку и кутается в шарф, выбегает из дома. На улице невероятно душно, летние ночи его любимые, но почему же тогда так дуло у Юнги? Живут то они в одном квартале. Вот Хосок уже у двери, открывает, входит, сбрасывает куртку, обдумывает: сначала обнять со спины или может поцеловать в щеку? А как любит Юнги? Может лучше сразу и обнять и поцеловать? Как же Чону нравится об этом думать. — Юнги-я! — Почти мурчит Хосок, проходя вглубь квартиры. Улыбка шире, чем когда либо. Что там с сердцем вообще не ясно, бьется ли? Юнги нигде нет. Ни в постели, ни на балконе. Зато окно открыто широко, а на оконной раме следы ботинок, а за окном 16 этажей. Вот только не должно быть внизу тела, не должна быть слышна сирена скорой, не должны быть чьи-то голоса снизу, не должно быть и чьих-то глаз, устремленных кверху в поисках окна, откуда выпал юноша. Тело его уже не собрать по кусочкам, как и сердце Хосока. Не собрать и его душу. А сердце, кажется, действительно не бьется. И не ясно, знал ли Юнги, что написал в ответ Хосоку, что записан, как «лучший друг» или просто констатировал факт и добавил то, о чем думал весь день.