Les Pèlerins/Пилигримы

I. Она вновь увидела его, одиноко сидящего за столиком в кафе на Монмартре. Со своего места она сначала распознала его руки, виднеющиеся из манжет чёрного шерстяного пальто. Его пальцы вновь и вновь перелистывали страницы книги справа налево неторопливо и утончённо. Она видела это движение раньше бесчисленное количество раз во время часов, что они были вынуждены проводить вместе, сидя по соседству, когда никому из них этого не хотелось. Действительность его присутствия с силой обрушилась на неё, предшествуя шоку от нежелательной интимности: она изучала его, когда не должна была этого делать. Она предпочла бы забыть о том, как его тонкие пальцы сжимались в кулак и расслаблялись, просматривая книги, к которым, как он считал, она не имела права прикасаться; как он самодовольно помешивал эликсиры, которые хотел бы сохранить для собственного наследия; или то, как он управлялся со своей палочкой: его детская магия была безобидной, до тех пор пока её не научили быть другой. Он как будто был вырван из контекста: нахождение его и его строгой элегантности в этом кафе, в этом районе этого города, было столь же маловероятным, сколь и неуместным. Она выбрала для себя неизведанную местность, которая была достаточно близко, чтобы она смогла вернуться к прежней жизни, как только этого захочет, но в то же время достаточно далеко, чтобы забыть о ней, когда ей было это необходимо. Здесь ему было не место. Его грация действовала ей на нервы. Он не имел права. Она ощетинилась от негодования, думая о тех годах, что провела, взращивая в себе привычку к состраданию, когда невольно переворошила руками почву своего презрения в поисках семени милосердия. К своему ужасу, она обнаружила там одно маленькое, размером с горчичное, зёрнышко. Она полагала, что, возможно, Драко Малфой унаследовал обязательные образцы и предрасположенности тела тем же прозаическим образом, коим дети появляются на свет, уже таща за собой багаж своих предков. Он просто не мог изменить то, как держал книгу, так же как и свой рост или цвет глаз. Он перевернул ещё одну страницу и пальцем скользнул вниз к суставу, поднимая изящное запястье, чтобы посмотреть на серебряные часы. Между ними образовалась дорожка. Она могла бы просто сойти с неё, не привлекая его внимания, как и намеревалась, ведь сумка уже свисала с её плеча, когда она сделала последний глоток уже остывшего кофе, покоившийся на дне кружки. Она отказывалась верить в судьбу. Ей хватило пророчеств и предсказаний на всю оставшуюся жизнь. Но как бы она ни старалась игнорировать это, порой она чувствовала, как невидимая золотая нить, закреплённая между её пупком и сердцем, тянулась от неё. Эта нить провела её из обычной жизни в мир, где магия была возможна, от одиночества и безопасности к дружбе и приключениям, сквозь разрушения к миру, из детства до взросления. Она думала, что нить привела её туда, где она была сейчас, потому что хотела загладить свою вину, сопровождая её в медленных прогулках по улочкам, созданным империями, вдоль и поперёк реки, хранившей древнейшую историю, и не прося взамен ничего, лишь бы по утрам она вставала с кровати и ночью погружалась в царство Морфея, а в перерыве насыщала своё тело и мысли. Она стояла, веря всем сердцем, что как только шевельнётся, нить унесёт её от столика в небольшом кафе через дверь мимо его ничего не подозревающей спины. Когда она вольётся в поток оживлённой улицы, нить направит её закончить со всеми делами, а затем домой, к маленькому столику в центре её комнаты, с новой книгой и очередной чашечкой кофе, заваренным невидимой магией электричества под кухонным окном. Потому, когда она собралась уходить и её нить обернулась вокруг всех неправильных столиков, она могла лишь в изумлении молча наблюдать за тем, как нить переплеталась со всем, что разделяло их, и в конечном счёте доставила её прямиком к пустому месту у его столика, стоящую и крепко сжимающую свою сумку. — Малфой. Столкнувшись с ним лицом к лицу, она могла с уверенностью заключить, что он не видел её, что он не знал: широко распахнутые глаза, слегка приоткрытые губы, пальцы, впившиеся в края книги. Его воспитание было медалью о двух сторонах, и сейчас он вёл себя в соответствии с той, которую вышколили вежливости: на его лице была изображена любезность. — Гермиона. Её передёрнуло. Это чувство было физическим — что-то шевельнулось у неё в животе. Всё, что угодно, шокировало бы её меньше, чем то, что он только что сказал. — Не Грейнджер? Его чашка была кристально белой, а кофе в ней насыщенно чёрным. Он сделал глоток, осматривая её бледными, прозрачными глазами, такими же серыми, как и слой облаков, накрывающий Париж словно крышка. — Ты бы хотела, чтобы я обратился к тебе так? — Пожалуй, нет. Опустив чашку, он немного откинулся на стуле и вложил закладку в свою книгу. — Джеймс Джойс? — спросила она. Этот вопрос был бессмысленным. Она могла прекрасно видеть название книги, напечатанное в верхней части левой страницы. Её ногти впились в кожаный материал сумки, на которую она потратила неприлично много денег, когда только приехала сюда. — Не хочешь присесть? — его запястье вновь изогнулось, жестом указывая на стул напротив него. Гермиона засомневалась. Она не хотела садиться. Она предпочла бы уйти отсюда и во второй раз за свою жизнь распрощаться с ним навсегда. Но нить заставила её снять сумку с плеча и усадила на край стула, напряжённую и настороженную, скрестившую в теплом шерстяном пальто руки на груди в знак протеста против него и самой себя. Любопытство перевесило её злость, что лишь разозлило её ещё больше. Она хотела знать, почему он был здесь, в Париже, в маггловском кафе, и пил чёрный кофе с копией «Улисса», раскрытой перед ним. — Что ты здесь делаешь? — спросила она так же резко, как бьют молотком. Она ожидала от него всего одной вещи, однако получила нечто иное. Она хотела видеть его насмешку, жестокие, холодные глаза, контратаку. Вместо этого он предложил ей лишь ироничную усмешку в уголке губ. — Здесь готовят прекрасный кофе. Он обхватил тонкими пальцами ободок своей чашки, беззвучно побарабанив ими по очереди, затем сложил руки на столе между собой и краем книги. — Я имею в виду не здесь, а здесь, в Париже. Защищайся, она умоляла его, напрягая руки, скрещённые на груди. Будь тем, кем был всегда, и когда я встану и уйду, я буду вновь доверять своей нити. Но он не защищался. Он только пошевелил своими руками, как будто они были чем-то потерянным, чему он не мог найти места, и провел пальцами по коротко стриженным волосам на затылке. — Полагаю, — начал он, — по одной из тех причин, по которым здесь ты. Он не имел права намекать на то, что у них могло быть что-то общее. — И почему, как тебе кажется, я здесь? — Если ты приехала сюда не на праздники, то я предполагаю, что ты учишься тут, — он постучал пальцем по ободранному уголку книги. — Или нет. Возможно, ты пришла сюда только за кофе. — Я здесь не только для того, чтобы выпить кофе. И нет, я не учусь здесь. Но это твоя причина? Прибыл сюда не просто для того, чтобы завершить рождественский шоппинг? — Я здесь не для рождественского шоппинга, нет. Неподалёку отсюда, вниз по узкой улочке, за старинной, надёжной дверью, скрывался магический университет. Это было чрезвычайно избирательное учебное заведение, известное тем, что из него выпускались ведьмы и волшебники-эзотерики с опалёнными бровями, пальцы которых были покрыты разводами от взрывоопасных зелий. Если они были достаточно добры, то становились учителями, в обратном случае запирались в личных лабораториях или тайных библиотеках. — Учишься в Université de L'Inconnu? — Нет. — Нет? Где же тогда? Его взгляд посуровел, когда он отвернулся от неё и закрыл книгу. — В Sorbonne Université. Ей не удалось понять, что он сказал, но ясно было одно: он прекрасно говорил по-французски. Гермиона во многом преуспевала и была лучше остальных, но она знала, что, как бы безупречна ни была в грамматике, её произношение было далёким от идеала. — Что? — Парижский университет Сорбонна. Высшее учебное заведение, — веселье вновь проступило в уголках его губ. — Ты что, смеёшься надо мной? — Нисколько. Только лишь… — его пальцы скользнули вдоль ручки чашки в форме полумесяца. — Я практически забыл о твоих волосах. Воротник пальто и большой шерстяной шарф образовали гнездо вокруг её подбородка, захватив большую часть её волос в ловушку у шеи, но она лишь ухватилась за кончик вырвавшейся на свободу прядки, оставив всё, как есть. — Мы говорим не о моих волосах. И я знаю, что такое Сорбонна. Что, ради Бога, ты там изучаешь? Её удивление было подобно святому заступнику, подавляющему злость во имя открытия, обезвреживающему каждый запал, дабы дать ей время, чтобы разобраться в том, что он сказал. — Антиковедение. Она поняла его. Но она не понимала. — Маггловское антиковедение? Сократа? Цицерона? Он обеспокоенно осмотрелся по сторонам, боясь, что их могут услышать, и это позволило ей убедиться в том, что он говорил правду. В другой их жизни (в той, где он скорее плюнул бы ей в лицо, чем предложил бы присесть за его столик в любом районе, городе или в каком угодно месте на планете) его изоляция от того мира, в котором она выросла, была полной. Именно с тех пор он развил инстинкт скрывать своё истинное лицо. — Да, — ответил он наконец. — Именно их. — С какой стати ты вообще это делаешь? — Потому что, — он открыл портфель, свисавший со спинки его стула, и положил книгу к аккуратно сложенным чёрным блокнотам, — это было лучше, чем альтернатива. Он собирался уходить. Не было никаких гарантий, что она не увидит его вновь в кафе или баре, может быть, даже в метро, если он опустился бы настолько низко. Но не факт, что она увидела бы. — А какая была альтернатива? Когда ей исполнилось девятнадцать, она отчаянно пыталась похоронить свою и чужие травмы, затянув себя в омут первой любви и новых ощущений от секса, а также книг и нагрузки от подготовки к экзаменам. Она знала лишь то, что его не отправили в Азкабан. Его отец находился там, но не мать. Не он. Их разговор был окончен. Он затянул шарф и застегнул пальто, опустошив чашку с кофе, и поднялся, повесив портфель на плечо. — Не хочешь прогуляться? — предложил он. — Прогуляться? Её сострадание было лишь зерном. Оно ещё не успело прорасти. Она не должна была ему ничего. Ей было ничего от него не нужно. — Да, — ответил он, — прогуляться. Предательница-нить сжалась у неё в животе и затем резко дёрнулась, потянув её к краю стула и наверх — прямиком к центру злобы и интереса. К нему. — И куда мы пойдём? — Туда, куда пожелаешь. — Я не взяла свои перчатки. Хоть сейчас и было позднее утро, свет был слабым и тусклым. Магия маггловской науки предвещала снег, и небо нависало над ними словно потолок из светящегося пепла, двигающегося в медленном темпе, зависая в воздухе. — Ты можешь взять мои, — он снова открыл свой портфель и, покопавшись в чётко организованных вещах, достал пару чёрных кожаных перчаток, протягивая те ей. — Они будут значительно больше, но эффективности не потеряют. Нить направила её, словно марионетку, прямо в руки фортуны, заставив поднять руки и принять перчатки. Они были сшиты из мягкого кожаного материала с подкладкой из серо-голубого кашемира, который приятно ощущался на коже, как только она просунула в них свои руки. Они были восхитительно тёплыми. Он засунул руки в карманы своего пальто. Женщина, появившаяся в кафе с тряпкой в руках, начала протирать поверхность стола, убирая с него крошки. — Merci, — сказал ей Драко на прекрасном французском, плавно льющемся из его уст. — Joyeux Noël. — Joyeux Noël! — женщина сложила тряпку и затем рукой указала где-то между ними, бегло что-то проговорив с очень сильным французским акцентом, что Гермионе не удалось разобрать ни слова. Он замер, и его губы приоткрылись. Затем он поджал их и, наконец, ответил. — Merci. C’est gentil. Затем он полностью вернул своё внимание Гермионе. — Куда бы ты хотела пойти? Она собиралась зайти в книжный магазин. Но последовав за своей золотой нитью, осознала, что не знает, куда та её ведёт. Нить лишь преодолела расстояние между ними и бесцельно остановилась где-то под рёбрами Драко. — Куда глаза глядят, я полагаю, — она размяла пальцы в его великолепных перчатках и вдохнула воздух в лёгкие. — Сегодня пойдёт снег. II. Вместо туристических путеводителей Гермиона читала книги по физической географии, как будто изучение того, какие природные процессы сформировали её новый город, смогло бы дать ей ответ, почему она оказалась здесь. В тот день, когда нить завела её в метро, она оказалась на площади Республики и рассматривала статую Марианны, держащую оливковую ветвь с бронзовым львом у её ног, слыша, как стучат колёса скейтбордов по асфальту, после этого Гермиона задержалась в своей квартире, чтобы оставить сумки и вдохнуть едва уловимый запах дезинфицирующего средства. И затем она отправилась гулять. Иногда во время одиноких прогулок «по спирали» Парижа, подобной раковине улитки, она думала о городе, как о коже, покрывающей земной шар. Знаменитое сияние его улиц цвета слоновой кости было вырезано из мышц и костей прямо внизу, его дома и памятники были построены из бледно-лютетинского известняка времён Римской империи. Это город-раковина, сидящий в центре провисшей геологической впадины, похожей на гигантский отпечаток большого пальца на земле, который провёл тысячелетия на берегу изменчивого океана. Когда мировые воды поднимались и отступали, а затем снова поднимались, они переливались через край неглубокой чаши и попадали в ловушки огромных лагун. Покрытые панцирями существа жили, ели, умирали и оседали на земле, их тела накапливались слоями, а затем дробились, омываемые химическим действием воды, пока не превращались в камень. Они начали прогулку у подножия Монмартра, холма, расположенного на севере города и освобождённого от мягкой земли Сеной. Его гипсовые внутренности были вычерпаны людьми, которые оставили после себя пещеры со сводчатыми потолками, как цепь подземных соборов. Под ветряными мельницами гипс дробился в пыль, пыль превращалась в штукатурку, а штукатурка превращалась в город на поверхности. Они взобрались на полый холм, поднимаясь в сторону севера по лестнице из узких улочек и подошвами твёрдых ботинок цепляясь за тротуар. Одноэтажные здания возвышались по обеим сторонам как стены лабиринта, увенчанного мансардными крышами, а неосвещённые гирлянды рождественских огней висели над их головами, заключённые в параллельные ряды. Напряжённые и бесцельно идущие, они не достигли никакого прогресса. Нить Гермионы привязала её к нему, а его — к ней, потому когда один из них чувствовал влечение какой-либо улицы — другой лишь следовал. Они повернули налево, огибая периметр городского квартала, и оказались на том же месте, откуда начали, стоя под полупрозрачной пластиковой фигурой Пэр-Ноэля. Он нависал над ними, ногами утопая в зелёной мишуре, обрамляющей край навеса над магазином женской одежды. Они слишком часто поворачивали налево. И поэтому пошли направо. Лабиринт расширился вокруг входа в метро, по бокам которого были расположены церковь из красного кирпича и рождественская ель в центре площади, и холод превратился в вампира, покусывающего узкую полоску уязвимой кожи, оставшуюся открытой у горла Гермионы. Драко слегка споткнулся, пытаясь замедлить шаг, чтобы идти с ней в одном темпе, после чего заговорил первым, сдирая очередной слой её ожиданий. — Так ты живёшь здесь? Она облизала губы, покрасневшие и покалывающие. — Да. — Как давно? Прежде чем она успела ответить, трое подростков в обтягивающих джинсах и пуховиках остановили их на тротуаре. — Vous auriez du feu? — спросил парень, зажимая сигарету между пальцами. Драко достал серебряную маггловскую зажигалку из своего портфеля, затем сдёрнул крышку и одним плавным движением чиркнул кремниевым колёсиком. Парни нагнулись один за другим, зажимая между губ жёлтый фильтр своих сигарет, после чего отступили, выпуская большие облака дыма и конденсированного воздуха на мороз. — Пристрастился к курению? — спросила Гермиона, когда они вновь начали двигаться. — Нет, но у меня достаточно часто просят зажигалку в университете, и мне начало казаться чем-то невежливым то, что я не могу оказать любезность. — Отвечая на твой вопрос, я нахожусь здесь практически три месяца, — сказала она. — Я приехала в начале октября. Вскоре после моего дня рождения. На развилке Драко повёл их влево, мимо овощной лавки, у дверей которой находились покосившиеся ящики, загруженные пирамидами из яблок и груш, апельсинов и клементинов, и затем вниз по улочке, окружённой магазинами с разукрашенными в фиолетовый и синий фасадами, подсвеченными гирляндами. Он вынул из карманов посиневшие от холода руки и поднял воротник своего пальто. — Ты живёшь здесь? Я имею в виду в восемнадцатом округе. — Нет, я в одиннадцатом. А ты? — Моя квартира находится в шестом. Рядом с университетом. — Это так богемно с твоей стороны, Малфой. Я бы и не подумала, что ты сможешь жить, не нежась в магическом районе в большом доме с садом и со всем остальным. В течение нескольких минут она, находясь в его перчатках, размышляла о злобе. Ей бы хотелось пропитать каждое слово, которым она удостаивала его, цианидом сарказма; подпилить кончик своего тона так, чтобы он был острым как нож мясника. Но Малфой был точильным камнем и реагентом. А она нуждалась в его участии, чтобы отравлять и укалывать. Без этого слова покидали её рот с таким же смертоносным потенциалом, как у канцелярской кнопки. — Могу лишь догадываться о том, как выглядит pied-à-terre в стиле Малфоя. Стоит ли мне сказать тебе, что я думаю? Это был риторический вопрос, и только лишь тень веселья на его губах дала ответ за него. — Ты, — начала она, — двадцатиоднолетний студент, опустившийся до уровня жизни в квартире с трёхметровыми потолками и прекрасным видом. У тебя… четыре или, по крайней мере, две спальни просто огромных размеров. Километры шевронного паркета, который твои эльфы тщательно натирают для тебя. И большой декоративный камин. А ещё, возможно, позолоченные зеркала. Они свернули у неоновой вывески аптеки, следуя подъёму на Монмартр, и её рот изогнулся в улыбке удовлетворительного презрения. Его лицо отразило её, но лишь с настоящим весельем, озарённым игривостью. — Ты ошибаешься. — Я не ошибаюсь. — Боюсь, что это не так, — его голос был блестящим и гибким как породистый жеребец. — У меня нет большого декоративного камина. — Серьёзно? — Да. Я бы назвал все декоративные камины в моей квартире довольно скромными. — Ну разумеется. — Дунул резкий порыв ветра. Она утопила подбородок в своём шарфе и сжала кулаки в перчатках Драко. — Ты знал, что твои перчатки весьма тёплые? — Знал. — Ты зачаровал их? — Нет. — Что ж, они чудесны. Они шли плечом к плечу по переулку, достаточно широкому лишь для одной машины. Он был украшен граффити, стихами и рисунком голубой улыбающейся собаки. — Что ты делал на Монмартре сегодня? — спросила она. — Гулял? Ходил на мессу? Они повернули на запад, оставив позади белый купол Sacré-Cœur, базилики Святого Сердца, кишащей туристами и жуликами, и спустились вдоль улицы. — Гулял, да. Точнее собирался после перекуса сэндвичем. Гермиона остановилась, и Драко зацепился за конец их нити, остановившись на четыре шага впереди. — В чём проблема? — спросил он. — В тебе. Кучка туристов окружила их, направляясь на верхушку. — Ты вежлив, Малфой. Со мной, — она указала рукой, находящейся в его перчатке, в центр своей груди. Драко вздрогнул так, как будто его чем-то укололи. — Мы прогуливаемся, — сказала она, разводя руки в стороны, чтобы охватить пространство вокруг них. — Это невероятно странно. Ветер впился своими зубами и в него, и два розовых островка распространились по его белым, как известняк, щекам. Глаза Гермионы защипало от холода. Она зажмурила их, после чего распахнула. Драко ждал, пока она скажет что-то ещё. — Ты собирался пойти за сэндвичем, — произнесла она, — но отвлёкся на кофе? — Да. Это случается чаще, чем ты можешь себе представить. Гермиона шла в книжный магазин, но потерялась в пенке сливочного напитка. Она снова сложила руки на груди. — Что за сэндвич? Драко улыбнулся. Они купили раклет, багет с ветчиной и две пинты пшеничного пива, разместившись за столиком в углу ресторана. Гермиона убрала его перчатки в карманы. — Я требую, чтобы ты рассказал мне о классиках, — она указала на него своим сэндвичем как полицейской дубинкой, после чего повернула тот к себе и укусила. Парочка американок в парках с меховыми капюшонами и фотоаппаратами, свисающими с их шей, стояли на улице рядом с окошком выдачи заказов, говоря о глинтвейне в обычной калифорнийской манере. Его сэндвич остановился на полпути ко рту. — Ты хочешь поговорить о классиках? — Возможно, — Гермиона поджала губы. — Что ж, — он опустил сэндвич, стряхивая муку на тарелку с кончиков пальцев. — Я только закончил читать статью о гомеровских традициях в Энеиде. Или, если хочешь, мы могли бы начать с дидактических ценностей натурфилософии. Это очень бодрит. Искра щёлкнула в центре её живота на стыке с золотой нитью. — Мы не должны говорить о классиках. Я сейчас думаю не о Вергилие. Я к тому, почему ты вообще что-то изучаешь? Я думала, что вся эта маггловская постановка, которую ты разыгрываешь, гораздо ниже твоего достоинства. — Есть несколько провокационных доказательств, указывающих на то, что Демокрит мог бы быть волшебником, — он подхватил выпавший кусочек ветчины со своей тарелки и закинул его себе в рот. — Но по большей части, я изучаю антиковедение, потому что мы очень хорошо изучали латынь в школе, разве нет? Гермиона быстро расправилась с остатками своего сэндвича, после чего вытерла свои пальцы салфеткой. — Да, но это не объясняет ровным счётом ничего. Он покрутил свой стакан, наблюдая за тем, как множество пузырьков поднялось на поверхность. — Ты упомянула, что собиралась зайти в книжный, — произнёс он. — Большая часть магазинов закрывается рано в канун Рождества. — Я знаю. — Пойдём? За окном американки фотографировали друг друга, держа стаканчики с глинтвейном около лиц. — Ты имеешь в виду в книжный? С тобой? — спросила она. — Да, я имею в виду пойти со мной в книжный. — И мы пойдём пешком? — И мы пойдём пешком. III. Она сочла его весьма сбивающим с толку, как острый камешек, впившийся в подошву обуви. Они потратили практически час на поиски книжного, останавливаясь у дюжины витрин, чтобы рассмотреть рождественские экспозиции. Гермионе нравились разноцветные гирлянды. Драко же предпочитал белые. Им обоим понравилась заснеженная деревушка с нарядными куклами, танцующими в беседке, и их нисколько не заинтересовала сцена с северными оленями с безжизненными глазами и чересчур реалистичными ртами, но они не смогли скрыть восторга от полёта синих воздушных шаров над сверкающими Альпами. К тому времени, как они дошли до места назначения, магазин должен был закрыться через сорок минут. Гермиона вдохнула сухой, пряный аромат старых книг и свежий, едкий запах новых вместе с пылью, застрявшей в безнадёжных трещинах; запах дерева, обработанного пчелиным воском и апельсиновым маслом; запах шерстяных ковров и свитеров; а также холод снега, тонизирующий воздух, что проникал через дверь. Пролёт невысоких голубых ступенек вёл на антресоль, нависающую над задней частью магазина, и Гермиона поднялась по ним, выбирая и заменяя дюжину томов по пути. Драко последовал за ней, лениво, но в то же время изящно прислонившись к колонне между изобразительными искусствами и кино в застёгнутом по горло пальто с книгой в руках. Гермиона обошла антресоль как часовая стрелка, переходя от одной секции к другой, пока не остановилась в метре от него, прижимая труды Бодлера в переводе Эдгара По к своей груди как спасательный жилет. — Почему ты здесь? — шёпотом спросила она. Его глаза по-прежнему были прикованы к книге, а рука зажала страницу в ожидании того, чтобы перевернуть её, большим пальцем подёргивая уголок. — Мне казалось, мы смотрим на книги, — прошептал он в ответ. Гермиона опустила голову, чтобы прочитать «Le Cinéma selon Alfred Hitchcock et François Truffaut», напечатанное на корешке, виднеющимся между его пальцами. — Похоже, что так, — пол запротестовал в ответ, когда она сделала ещё один шаг по циферблату. — Но я в недоумении. Как ты можешь знать о Звёздных войнах, не говоря уже о том, что ты интересуешься Хичкоком. Или Трюффо. Дальше ты скажешь мне, что в восторге от Альмодовара. Всё ещё изучая свою книгу, он издал единственный сухой смешок через ноздри. — Ты знаешь о Звёздных войнах? — Конечно, я знаю о Звёздных войнах. И об Альмодоваре. — Ну разумеется, ты знаешь. Как же тебе не знать? Она достала первый сборник Пауля Клее о теории цвета с полки и раскрыла его на первой попавшейся странице, но факт его присутствия был подавляющим, рассеивая внимание. Он по-прежнему безупречно одевался, но теперь это был стиль практически взрослого мужчины. Его чёрное шерстяное пальто опускалось чуть ниже колен, отделка и материал которого излучали роскошь с безупречной деликатностью, а манжеты его тёмно-серых брюк находились именно там, где им было самое место, покрывая носки ботинок. Он был всё тем же Малфоем, держащимся гораздо умнее, чем парню его возраста стоило быть, смешиваясь с пейзажем Парижа, но при этом сохраняя дух упрямого приверженца английской аристократии. Но под слоем того человека, каким он был раньше, скрывался кто-то ещё, или же наоборот — незнакомец был лишь маской поверх уже такого привычного его, или один полностью заменил части другого, переплетясь так, что между ними теперь не было никакой разницы — и она не была уверена в том, что именно было правдой. Он пугал её или же всё-таки сбивал с толку, а может лишь пробуждал в ней любопытство, вызывая повышенный интерес, который она не могла примирить вместе с ненавистью, что он выгравировал на внутренних стенах её сердца. — Я хочу знать, понимаешь? Гермиона невольно приблизилась к нему на расстояние ширины книжного шкафа, подобно минутной стрелке, и вскинула подбородок, глядя прямо в обесцвеченную серость его глаз. — Ты повзрослел, — вслух произнесла она, после чего практически рассмеялась от абсурдности своих слов. — Спасибо, — он расправил плечи, чтобы казаться выше. — Боюсь, твои волосы не отставали от тебя. И что же ты хочешь знать? — Не строй из себя глупца. — Ты собираешься купить их? Гермиона посчитала, что он спросил о книгах в её руках. — Клее? — Да. — Нет, — она поставила книгу обратно на полку, показав ему другую, в мягкой обложке. — Я покупаю Бодлера. — У меня он есть, если хочешь, то я могу одолжить тебе. — Бодлер? — Я о Клее. — И ты прочитал его? — Я прочёл все книги в моей квартире. Гермиона покраснела от негодования. — Нет, не прочёл. Он в открытую рассмеялся. — Что значит «нет, не прочёл»? Это мои книги, и, думаю, мне лучше знать, читал я их или нет. — И сколько их у тебя? — Не знаю. Не так много. Несколько сотен. — И все они маггловские? — Здесь? Да. — И у тебя нет ни одной, которую бы ты не прочёл? Он подхватил один из экземпляров Андре Базена «Qu'est-ce que le cinéma?» с ближайшей полки около своего локтя, проявив к ней небывалый интерес. — Нет. — Ты монстр. Дальше ты скажешь, что у тебя в квартире висит картина Клее. Его глаза оторвались от изучения страницы. — К сожалению, нет. Гермиона уставилась на него, и после небольшой паузы не без оттенка вины он сказал: — У меня есть Шиле. Но картина достаточно небольшая. — Я ухожу, — Гермиона развернулась на каблуках и поспешила ретироваться со своей книгой подмышкой. Приблизившись к голубым ступеням, она задрала подбородок, не оглядываясь назад. — Ты можешь пойти со мной, если хочешь. На улице солнце уже скрылось за высокой шторой из облаков, из-за чего ледяной воздух потерял всякую сдержанность. — Я чем-то тебя обидел? — его руки вернулись в своё убежище в виде карманов. Холод ударил по пальцам Гермионы, и, когда она надела его перчатки, огни города зажглись. Три месяца назад нить вытянула её из тёмной коморки, в которую превратилась её жизнь в Лондоне, к ярким огням Парижа, словно мотылька, летящего на свет. Но до электрических ламп были газовые; до газовых — свечи; до свечей был огонь; а до огня была лишь луна, нависающая над тёмной и неторопливой рекой. Сена, когда-то простиравшаяся шире радиуса города, что был возведён на её берегах, обвивала тёмные отростки своих рукавов и притоков вокруг земного шара, а яркий лунный серп был как разрез на небесном полотне. Порой Гермиона бродила под городским светом, размышляя о темноте и уничтоженных ею звёздах, и мечтала о том, чтобы иметь и то, и другое: в одной руке ослепительный город, а в другой — первозданную тьму. Локоть Драко столкнулся с её рукой, пока они шли плечом к плечу вдоль улицы Санкт-Петербурга. — Обидел ли ты меня? С какого момента мне стоит начать? Драко отвернулся от неё, глядя на машину, проезжающую по улице. Зерно её сострадания было готово прорасти. — Оскорблена ли я тем, что ты коллекционируешь маггловское искусство? Нет, — она повела их налево, в то время как её нить настойчиво, как никогда, растворилась где-то между ними. — Не больше, чем я оскорблена любым другим человеком, хранящим Шиле в своей квартире. Но больше никаких увиливаний. Почему, ради Мерлина, ты здесь и живёшь вот так? Его глаза зажмурились от резкого порыва ветра, ударившего по тротуару. — Не хочешь выпить по бокалу вина? Она развернулась, столкнувшись с ним лицом к лицу, и, не сбавляя темпа, пошла спиной вперёд, упёршись ладонью прямо в его грудь. — Я сказала никаких увиливаний. На ничтожное мгновение его ладонь накрыла её руку. — Всегда такая агрессивная. — Я не агрессивная. Просто ты постоянно уходишь от ответа, — она повернулась обратно, перекинув сумку перед собой в качестве щита. — Если бы я только знала, что ты вынудишь меня съесть по сэндвичу и подтолкнёшь к покупке книги, я бы ни за что не согласилась пойти с тобой. — Это проблема? — Книги? — Нет, в книгах и так проблема очевидна. — Проблема в них есть, если только у тебя нет целой библиотеки в поместье с чарами незримого расширения для их хранения. — Справедливо. Но я говорил о прогулке. Тебе не нравится? Гермионе очень нравилась прогулка. Они остановились на углу улицы, и нить между ними засияла. Он вжал голову в плечи, как будто ветер пробрался сквозь полы его пальто. — Кто-нибудь ждёт тебя? В твоей квартире или..? Красный сигнал светофора отразился на его коже, а за ним последовал и зелёный. — Меня никто не ждёт. Его плечи расслабились. — Поужинай со мной, — он потянул за свой конец их нити к югу от перекрёстка. — Я думала, ты предложил лишь вино. — Вино является частью ужина, разумеется. — Если я поужинаю с тобой, ты расскажешь мне, что здесь делаешь? — Да. Но тогда ты сделаешь то же самое. — А у тебя есть кто-то? Кто тебя ждёт? — Нет. — Ты празднуешь Рождество не с матерью? — Моя мама проводит праздники со своим новым любовником в Индонезии. Я отказался присоединяться к ним. — Понимаю. Я планировала поужинать сыром и крекерами, — призналась Гермиона. — Думаешь, в такое позднее время где-нибудь будет свободный столик? — Это не проблема. Она оценила надетые на ней блузку и юбку. — Мне нужно переодеться? — Всё отлично. — Ты уверен? — Уверен. Спустя три с половиной часа она откинулась на спинку обитого бархатом стула, стоящего рядом с живой изгородью из орхидей, указав ложкой на центр своей тарелки. — Я закончила с твоим ужином. Они сдали свою верхнюю одежду в руки хостес на входе, и Драко сидел рядом с ней за их круглым столом в тёмном шерстяном свитере, надетом поверх рубашки, расстёгнутый воротник которой виднелся под ним. — И что ты думаешь о нём? Гермиона оглядела тускло освещённый кабинет, украшенный позолотой, атмосфера которого клонила в сон, но при этом была успокаивающе уединённой. Она полакомилась лёгкой закуской с хлебом, запечённым лобстером с трюфелем, говяжьей вырезкой и фрикасе из куропатки, томлённой грушей в красном вине и шоколадным суфле, а также Рождественским поленом и птифур, и всё это шло под различный винный аккомпанемент: Шардоне, Бордо, Кот-Роти и более, чем одной бутылки Боланже. — Думаю, ты был здесь прежде, — она вертела ножку бокала между пальцами, одурманенная вином и несравненной едой. — Верно, — ответил он и закатал рукава, после чего пробежался пальцами сквозь свои почти бесцветные волосы, которые по-прежнему были короткими, но не имели ничего общего с той причёской, что он носил в школе. — Волосы так вьются, — сказала Гермиона, показав на него. — Я бы в жизни не подумала. — Мои или твои? Потому что если ты говоришь о своих, то, боюсь тебя разочаровывать, но они не просто вьются. — Твои. Он подхватил собственный бокал, покрутив в нём вино. — Мы с мамой приходили сюда всякий раз, когда оказывались в городе. — В маггловский ресторан? — Да. При условии, что мы никогда не расскажем об этом отцу, — он опрокинул в себя последний глоток. — По материнской линии у моей семьи есть склонность к простоте. И это всегда пугало его. Гермиона провела ложкой по своей тарелке, слизав с неё остатки лимонного крема. — Я бы не назвала это простотой. — Ты понимаешь, о чём я. Она понимала. — Итак? — Гермиона в ожидании подняла руки. — Ну хорошо, — начал он. — Я нахожусь здесь, потому что являюсь подчёркнуто нежелательным лицом в Англии. И мой французский значительно лучше немецкого, а мои познания в китайском едва ли превышают уровень ребёнка. Бокал снова оказался у её губ, когда она рассмеялась. — Так значит, ты здесь в добровольной языковой ссылке? — она закончила со своим напитком и опустила подбородок на замок из пальцев. — И ты живёшь как абсурдно привилегированный студент маггловского университета, потому что… — она посмотрела на него со всей проницательностью. — Ты так же нежелателен в обществе и здесь? — Как-то так. А как насчёт тебя? Она была накормлена и напоена до состояния полной откровенности. — Я переехала сюда, чтобы побыть одной. Драко не остановил официанта, когда тот наполнил бокал последним видом шампанского. — Одной, с двумя миллионами людей и окружённой другой рекой. Как-то так? Её глаза начали слипаться, но она распахнула их. — Как-то так. IV. Сена протекает через Париж, повторяя форму согнутого локтя. Она берёт своё начало в плато Лангр в Бургундии, в парке, находящемся чуть вдалеке от просёлочной дороги, где родниковая вода проникает в канавы и низины. Две тысячи лет назад галльские паломники собирались здесь, прибывая из далёкого Средиземного моря и Ла-Манша, чтобы отдать подношения богине Секване, покровительнице Сены. Римляне заменили галльскую целебную святыню у истоков Сены своими собственными храмами, и, прося покровительства Секваны таким же образом, как и галлы — они приносили дары, высеченные в форме источников их недугов: головы, конечностей, груди, печени и сердца. Спускаясь от истоков, Сена вьётся серпантином к северо-западу по Парижскому бассейну, пока в Гавре не впадает в Ла-Манш, отдавая свои воды морю. Эта медленно движущаяся река протекает сквозь самое сердце Парижа, чёрная как таитянский перламутр. Гермиона пожертвовала разными удобствами, чтобы оставить книжный шкаф в своей крохотной квартире. В книге истории Сены была картинка, которая ей безумно нравилась — маленькая и изящная бронзовая фигурка Секваны, одетой в римское платье и стоящей на лодочке в форме утки. С вином, медленно испаряющимся из их вен, они с Драко, как пара из девятнадцатого века, прошли по заполненными людьми улицам восьмого округа, пересекая Елисейские поля и выходя к набережной реки. — И тебе это нравится? — спросил он. — Быть одной? Они шли с запада на восток, мимо кораблей у берега реки справа и памятников королям, императорам и демократам — слева. Всё было таким ярким в темноте. Жёлтые прожектора на дворце Национальной ассамблеи, сменяющиеся красные и зелёные огни светофоров, фары проезжающих машин, белые и голубые гирлянды, очерчивающие судна — всё это отражалось на чёрной поверхности Сены в искажённых лучах, трясущихся при движении воды. — Да, — ответила она. Они молча продолжали идти дальше, а их волосы и плечи горели золотом под фонарями. Её ответа могло бы быть достаточно, если бы его молчание было пустым. Но оно было бдительным и внимательным, как немой открытый вопрос, просящий её продолжить. Она открыла рот, и слова потоком полились из него, разносясь вокруг них в дымке белого пара. — Всем, чем я жила в подростковом возрасте, была школа. Школа магии, — тяжёлый ком встал поперёк её горла. — Ты даже представить себе не можешь, каково это было… Она осеклась на полуслове, глотая то, что не могла произнести. — Я была полностью поглощена моим образованием, — продолжила она, — и изучала всё, что можно было изучить о войне, чтобы я могла сражаться в ней, — её руки, по-прежнему находящиеся в его перчатках, скользнули в карманы пальто. — Всё это было таким напряжённым, пугающим и важным. Она чувствовала, что не могла остановиться под напором его молчаливости. — А затем я влюбилась. И это тоже казалось таким напряжённым, пугающим и важным. И это было нелегко, но я никогда не искала лёгких путей. Я хороша в сложностях. Мимо них прошла семья, движущаяся в обратную сторону: родители со своими пожилыми родителями и пара девочек-подростков, негромко говорящих на португальском. — Но потом была лишь работа, которая в основном состояла из бумажной волокиты, мытья посуды, кормления кота и моих жалких попыток научиться извиняться, когда я говорила что-то ужасное. И всё это стало настолько сложным, что я не была хороша от слова совсем. Она уныло и отрывисто усмехнулась. — Ты молода, Гермиона. Холодный ветер нагнал влагу в её глаза. — Я старше тебя. Впервые с тех пор, как они вышли к реке, она осмелилась вновь посмотреть на него. Его глаза были полуприкрыты то ли в задумчивости, то ли в беспокойстве. Волна смятения лишь увеличилась где-то под её грудной клеткой, потрясённая осознанием того, что она знала его руки, но не его лицо. Не это лицо. Она помнила то, что смотрело на всех с презрением, и то, что смеялось над болью других людей. Она знала, как он выглядел, когда светился собственным превосходством; когда всячески показывал, что лучше других; когда он хотел поцарапать самооценку человека лезвием своего отвращения. Его руки остались неизменны, но лицо поменялось. Гермиона совсем не знала его. И она затихла, гуляя с незнакомцем против течения. — Ты всё ещё любишь его? — спросил он. — Нет, — она ответила так быстро, что у неё защемило в груди. — В конце концов, мы оба поняли, что быть вместе не должно быть так тяжело, — она повернулась к нему. — А ты? — Что я? — Влюблён в кого-то? — Гермиона припоминала его в школе, скрывающимся в альковах как все остальные, пока всё не стало слишком печальным. — Пэнси? Или кого-то другого? — во время ходьбы она прошла сквозь белое облако собственной речи. — Прости, я не должна была спрашивать тебя об этом так. — Не извиняйся. Он наблюдал за проплывающим мимо теплоходом, а она восхищалась малейшими движениями его глаз и губ во время его размышлений. — Пэнси очень дорога мне, — ответил он наконец. — После войны я провёл целый год практически в одиночестве, не покидая мэнора. Она заставила меня завязать с выпивкой, после чего подтолкнула к переезду сюда. Признание вырвалось из него настолько естественно, что Гермионе нечего было сказать, и это позволило незаполненному расстоянию между ними молить о большем. — Но отвечая на твой вопрос — нет. Я люблю её, всегда буду любить. Мы были друзьями ещё до того, как могли ходить. Думаю, при таких обстоятельствах отношений было не избежать, но мы не влюблены. И никого другого у меня нет. Гермиона смотрела на сгущающиеся облака. — Снег скоро пойдёт. — И правда. Они пересекли около полудюжины мостов, пока не достигли конца Пон-Нёф, соединяющего набережную с островом Ситэ в центре Сены. Гермиона повела их направо, в сторону острова, по мосту, нагруженному прохожими, направляющимися на рождественскую мессу в Нотр-Дам. — Прогуляемся до собора? — спросил он. — Зачем? Выражение его лица вдруг изменилось, и её живот скрутило от сожаления. — Ты серьёзно? Просто толпа будет нереальной. — Ты имеешь что-то против хоров? Или кадила? — Что ещё такое кадило? — Штука на цепочке, знаешь, — Драко помахал рукой из стороны в сторону, — с благовониями. Её смех пролился в туман — хриплый, но настоящий. — Как часто ты бываешь на католических мессах? — Часто. — Врёшь. Он состроил оскорблённую гримасу. — Не вру. Ничто мне не нравится так, как старый добрый гимн. Их нить заискрилась, согревая Гермиону изнутри. Она не могла оторвать от него взгляд. — Я совсем тебя не понимаю. — А я не до конца понимаю Святую Троицу. Так что такие дела. — Тогда ты можешь быть унитарианцем. — Кем-кем? И она вновь рассмеялась из-за него. — Ты действительно хочешь пойти посмотреть на хор? И на кадило? — Пожалуй, я смогу обойтись без кадила, — он в недовольстве надул губы, как маленький избалованный ребёнок. — Пусть даже сейчас и Рождество. Они молча повернули на запад, оставляя собор позади, и направились к острой стрелке острова. — Так что думаешь о ней? — она зацепилась каблуком за трещину на мостовой, налетая на Драко. Он, поймав её за локоть, помог ей восстановить равновесие. — Я имею в виду маггловскую религию. — Это весьма обширная тема. Они обошли бронзовую статую короля Генриха IV, восседающего на коне, после чего спустились по ступенькам, оказавшись у входа в сквер на уровне реки. Голые деревья и больше дюжины ярко светящих фонарных столбов окружали клумбу в форме слезы в верхней части острова, как нос лодки, движущейся неподвижно вниз по течению. Гермиона повела их по часовой стрелке по внешней дорожке. — Я могу говорить о христианстве, лишь имея реальное представление о нём. Я знаю лишь священное писание, немного истории, что-то о музыке, чуть больше о церковной архитектуре, но я неплохо разбираюсь в кадильницах. — На следующее Рождество я подарю тебе кадило. — Давай, пожалуйста. Плакучая ива на верхушке острова, обнажённая в зимнее время, будто призрачная рука, спала. Люди парочками сидели в обнимку снизу, прямо на тротуаре, свесив ноги над зеркальной поверхностью реки, ведя тихие разговоры, пока ярко-освещённые корабли проплывали мимо них. Они нашли местечко, достаточно широкое для них двоих, и уселись, глядя на запад, в сторону сверкающего города, колеблющегося как волна, за сводами Моста Искусств. У Гермионы возникло странное ощущение, что, чем шире становилась пропасть тишины между ними, тем ближе они становились друг к другу, хотя никто из них не двигался. Они сидели совершенно неподвижно, насытившись эфемерным ужином за столом и запивая всё своим временем. Спустя несколько долгих минут, он отклонился на локтях, устремив взгляд в чёрное небо, по другую сторону от света фонаря. — Мне нравится идея прощения, — сказал он, — о том, что оно возможно. Она сымитировала его позу, наблюдая за движением над головой. — Думаю, что так и есть. В основном. — Правда? Она повернулась и увидела, что он уже изучает её своим лицом незнакомца. — Да, — и она действительно так считала. — Но его нужно заслужить. Очень немногие из нас обладают чистым сердцем. Белая пушинка упала на кончики его ресниц над потемневшими колодцами его глаз. Она громко ахнула, а затем вновь посмотрела вверх, вытянув руку. Облака отступили. Их холодный груз медленно вращался каскадом в диапазоне электрического света настолько далеко, насколько могли видеть их глаза. — Кажется, я оказалась здесь, чтобы излечить своё сердце, — произнесла она, проследив за одной снежинкой, пока та не приземлилась на её ладонь, задержавшись на ней на мгновение, после чего растаяв. — Я не знаю как именно, но возлагаю большие надежды на Секвану, плывущую вдоль Сены на своей утиной лодочке, — она повернулась к нему, светясь самоуничижением от собственной глупости. — Это нелепо, да? — Нет, совсем не нелепо. Гермиона навострила слух, уловив знакомый звук, который с трудом могла распознать. — Ты слышишь это? С востока, из собора раздавалось хоровое пение, но слова было практически невозможно разобрать. И прежде, чем она успела распознать мелодию, голоса затихли, и колокола каждого собора зазвонили, призывая город на ночную мессу. Эммануил — самый большой и низкий колокол Нотр-Дама — пробил свою резонансную фа диез, пока снег опускался на сверкающий город, холодную землю и подрагивающую поверхность реки. — И как? — спросил Драко. — Как что? — Гермиона высунула язык в сторону неба. — Как твоё сердце? Оно излечилось? — Я не знаю, — рассмеялась она без видимой на то причины. — Как думаешь, это просто случается? Однажды утром ты просыпаешься — и понимаешь, что снова стал собой? Снег собрался на его волосах, в складках шарфа, а также на лацканах его прекрасного пальто. — Да, наверное — ответил он. — Стоит лишь попытаться. Река протекала вокруг них, ища выход в море. V. Он проводил её до дома в белой дымке, пока их шаги отпечатывались на снежной глазури. — Зайдёшь на чай? Стоя на тротуаре под окнами собственной квартиры, она ощутила потребность в том, чтобы потянуть за свой конец их нити и заставить его подчиниться. Но он в этом и не нуждался. Без какого-либо сопротивления она наматывала ту на каждом пролёте винтовой лестницы и вела его за собой, в конце концов дойдя до двери своей квартиры на последнем этаже. В другой своей жизни она бы заклинанием очистила пальто от снега, но здесь она позволила ему спадать на пол и растворяться в материале. Она сняла его перчатки, слишком большие для неё и нагретые теплом её рук, и передала ему. — Спасибо тебе огромное. Наверное, я могла бы наложить согревающие чары, но твои перчатки прекрасно справились с задачей. Он забрал их, сложив в свой портфель. Она размотала свой шарф и, повесив сумку с пальто на крючок около двери, вытянула руку. — Могу я повесить твоё пальто? Он продолжал неподвижно стоять в дверях, как будто даже не собирался ни снимать пальто, ни проходить дальше в комнату. Гермиона раскраснелась от смущения. У неё было всё необходимое: и ванная слева, и кухня с плитой, раковиной и тремя шкафами под квадратным мансардным окном за углом. Вплотную к дальней стене, напротив второго окна, стояла кровать, размера которой было достаточно как для неё одной, так и для редкого гостя. Но всю её квартиру можно было обойти за восемь нешироких шагов. По центру потолок был наклонён к окнам, поддерживаемый двумя невысокими деревянными брёвнами, из-за которых ей приходилось наклонять голову всякий раз, когда она подходила к маленькому столику и стулу, чтобы присесть. — Я знаю, что это не совсем подходит под описание малфоевских стандартов, но я вполне довольна, — Гермиона потянулась к розетке, установленной в невысокой внешней стене, и подключила шнур. Классическая маггловская гирлянда вспыхнула красным, золотым, синим и зелёным, мигая вокруг оконных рам. — Видишь, я даже немного её украсила. Драко оставался у порога в по-прежнему застёгнутом пальто и с портфелем, так и не покинувшим его плеча. — Я поставлю чайник, хорошо? — она неловко указала в сторону кухни. Её свербило от неуверенности, пока она наполняла электрический чайник в раковине, затем ставила его на подставку и включала. И затем она пролепетала: — Я могла бы использовать магию, но с тех пор, как я здесь, мне нравится делать всё без неё. Я уже так привыкла делать всё по одному лишь взмаху палочки, что забыла, как много удовольствия приносят некоторые простые вещи, на которых я выросла. Она достала две розовых кружки с открытой полки над раковиной, кинув в каждую из них по пакетику чая, после чего, уперев руки в бока, наблюдала за тем, как закипает чайник. — Мне нужно идти, — произнёс он. Вода начала нагреваться с тихим гулом чайника. А он так и не сдвинулся с места. — Ты можешь остаться. По крайней мере, чтобы хоть немного обогреть руки. С чем ты предпочитаешь пить чай? Снег растаял на его волосах, и слабая волна в них вполне могла бы стать кудряшкой. — Но, думаю, они и так согрелись, — сказала она, глядя на чайник. — Не могу даже представить, что ты хотя бы не зачаровал свои карманы. Потянувшись к сахару, она сглотнула дозу смелости и внимательно посмотрела на него. Он наблюдал за ней, одной рукой держась за ремень портфеля, пока другая безвольно свисала сбоку — они были красными от ладоней до кончиков ногтей. Гермиона сосредоточила взгляд на его покрасневших пальцах. — Малфой, твои руки… Почему они выглядят такими… — она оставалась неподвижной, держа руку на позолоченной крышке сахарницы, и, недолго думая, подошла к нему, забыв о чае. Неуверенным движением она взяла его свисавшую сбоку руку в свои ладони. — Боже, Драко, ты просто ледяной, а я всё это время была в твоих перчатках. Ты должен был хоть что-нибудь сказать. Он ничего не ответил. Не отпуская той руки, она ухватилась за другую, что не отпускала ремешка портфеля, обнаружив, что та была ничуть не теплее первой. — Почему ты позволил им так замёрзнуть? Она сжала свои ладони вместе, зажав его руки между своими, и, поднеся те к своему рту, обдала тёплым дыханием. — Гермиона. Напряжённость его тона ошарашила её. — Теперь ты просто обязан остаться, — её голос пытался оставаться легкомысленным. — Пока твои руки не согреются. Когда ты уйдёшь, то должен пообещать мне, что аппарируешь в свою квартиру. Ты не можешь вот так идти в метель. Позволь мне достать мою палочку, и я наколдую согревающие чары. Когда она отстранилась от него, он схватил её за руку. — Гермиона. Промокший и холодный — он был акварельным портретом печали, пока его глаза метались из стороны в сторону. — Гермиона, мне так, так чертовски жаль. Раздался гул закипевшего чайника, после чего прибор, щёлкнув, отключился. — Я ужасно с тобой обращался, — его голос срывался, но он продолжал говорить. — Как и с людьми, о которых ты заботилась. Я вредил или подвергал опасности тех, кого здесь нет и перед кем я не могу загладить свою вину, — его хватка укрепилась вокруг её руки. — Я не жду, что ты простишь меня, так же, как и не жду от тебя ответа в принципе. Но я пойду, мне лишь нужно было сказать это тебе, чтобы ты знала. И, возможно, мои слова смогут хоть как-то помочь тебе. Ты не заслуживаешь чувствовать… — Прекрати. Выражение его лица перешло грань печали, впав в полное отчаяние. — Разумеется. Я… Я пойду. Спасибо тебе за прогулку. И за предложенный чай. Может быть, в следующий раз. Он стал отпускать её руку, но Гермиона переплела свои пальцы с его и подошла к нему настолько близко, что ей казалось, что их разница в росте не превышает миллиметра. — Останься, пожалуйста. Она была с точностью уверена, что если он уйдёт, то их нить, что всегда принадлежала им обоим, натянется до боли с такой силой, пока, в конце концов, не сведёт их вместе снова. Она опустила его руку, скользнув ею под подол своей блузки, и вздрогнула от прикосновения его холодных пальцев к её разгорячённой коже где-то между пупком и сердцем. — Что ты делаешь? — прошептал он. — Это. Гермиона поднялась на носочки и поцеловала его в уголок губ. He двигаясь, он стоял, пока его губы не разомкнулись, чтобы сделать вдох. Но медленно, под её жаром, он оттаял. А затем растаял полностью. И прижался к ней, подстроившись под её изгибы, в то время как его руки скользнули вдоль её талии, сжимая материал юбки. Его прикосновение ощущалось столь же нужным и родным, сколь и вода. — Гермиона, — пробормотал он прямо ей в губы, когда она скинула портфель с его плеча. — Разве это… Она расстегнула его пальто, освобождая руки, и скинула его на пол. Разве это то, чего ты хочешь? Разве это хорошая идея? Каким бы ни был его вопрос, Гермиона не хотела отвечать на него. Она до краёв наполнила им сложенные лодочкой ладони и испила его до дна. Но он больше не протестовал, поглаживая своими холодными ладонями её изгибы. Она потянула за воротник его свитера, после чего скинула вещь через его голову. Когда тот упал на пол, Драко был похож на хаос — его волосы стояли дыбом, а кожа порозовела. Их рты столкнулись, и они преодолели расстояние восьми нешироких шагов за двадцать, поворачиваясь и прижимая друг друга к стене. Отыскав убежище в кровати Гермионы, их руки принялись совместно работать над пряжками и пуговицами, колготками и застёжками, избавляясь от каждой осязаемой вещи, что разделяла их. В тот момент, когда их тела оказались настолько близко друг к другу, что места, откуда начиналась их нить, соприкоснулись — та вспыхнула так ярко, как галоген, после чего потухла, потому что наконец нашла то, что так долго искала. Его пальцы трепетали рядом с её висками, пока он двигался в ней, а подушка была сжата в её кулаке рядом с головой, пока его бёдра врезались в её изгибы. Она хотела безупречно изучить его прямо сейчас — именно так, как она поступала практически со всем остальным, но времени не было. Прежде чем она собралась это сделать, она ахнула прямо в его плечо, сжимая его торс между своих бёдер, затем вытянула шею, чтобы встретить его влажный рот, приоткрывшийся у её кожи, когда его тело врезалось в её. Они задержались в этом положении, после чего отделились, и Гермиона присела, опершись о спинку кровати, трясясь от шока и эйфории. Лёжа на спине, восстанавливая дыхание, он осторожно провёл по влажной выемке на её спине, а затем с сонной, ленивой неточностью начал выводить узоры на её коже. Вытянув руку за спину, она взяла его руку в свою. Прижав наружную сторону его ладони к своему колену, она провела большим пальцем по линиям на его руке. — Я могла накладывать невербальное согревающее заклинание с начала четвёртого курса, — произнесла она, посмотрев на него через плечо. — Но ты не можешь, не так ли? Выражение, которого она ещё не знала, обосновалось на его лице. Она подумала, что это похоже на позор. Он отрицательно помотал головой. — Они забрали твою палочку? — спросила она. — Да. Двенадцать часов назад при мысли об этом она бы вспыхнула от праведной победы. — Они отняли твою магию? Она решила — это был позор. Позор и усталость. Спустя продолжительное время он всё же кивнул. — Как? Он вернул внимание своей руке, всё ещё выводившей руны в основании её позвоночника. — Раз в месяц мой очаровательный надзиратель навещает меня в моей, безусловно, прекрасной квартире. Она проверяет, что я не делал ничего мне противопоказанного, и следит за тем, чтобы я выпивал пузырёк зелья, что она мне приносит. — Как долго? — Пять лет. — И сколько уже прошло? — Три с половиной года. По другую сторону от её разноцветной гирлянды росли и множились снежинки. — Мне уйти? — его голос стал хриплым, укрепившись перед наводнением. Теперь ей нравилось смотреть на него, так что она повернула голову. — Ты ненавидишь это? Он подхватил кончик кудряшки на середине её спины, намотав тот на палец. — Я не страдаю. — Но разве ты ненавидишь это? Капля воды вытекла из внешнего уголка его глаза, скатившись по челюсти и исчезнув в подушке. — Нет. Не ненавижу. — Тревожит ли тебя отсутствие ненависти? — Время от времени. Снегопад ускорился, превратившись в гипнотический туман. — Продолжай делать то, что делал с моей спиной. Смех невесомо и устало вырвался из него. — Такая властная, — прошептал он. Она позволила ему притянуть себя обратно в объятия. На рассвете в её окно ворвался свет, яркий, как полдень. Она знала, что если бы подошла к окну и посмотрела на город, то увидела бы его одетым в снежный костюм — он скопился бы на крышах и железных перилах, на мощёных улицах и современных бульварах, рассеивая и усиливая дневной свет, отфильтрованный облаками, заглушая каждый звук — от стука каблуков пешехода до звона колоколов, которые призывали кающиеся сердца к вечерней мессе в день Рождества. Но она осталась в своей постели, дрожа от усталости и зарождающегося утреннего желания, изучая форму и текстуру ног Драко левой ступнёй. Когда его прохладные руки обвились где-то вокруг её талии, а щека прижалась к её груди, она обхватила руками его голову, пальцами поглаживая кожу за ухом. — У тебя такие тёплые руки, — пробормотал он голосом, хриплым спросонья. Прижав ладонь к его спине, она почувствовала, как бьётся под рёбрами его сердце. Она сделала глубокий вдох — медленный и наконец-то полный, и провела губами по его непослушным волосам. — Снег всё ещё идёт.