Зима

      Питерская зима каждый год ужасала парня, выросшего в Краснодаре. Только начавшись, морозы уже абсолютно выбили его из колеи.       С хрустом ломая свежий лёд на лужах в подворотне, Андрей дрожащими пальцами пытался выудить зажигалку из кармана лёгкой куртки – кто же, блять, знал, что похолодает так резко. Когда ему это наконец удалось, он поджёг свою сигарету – разумеется, с кнопкой – и дал закурить Серафиму. Тишина нарушалась лишь треском льда под ногами и звуками проезжающих вдали машин. Андрей затянулся, взглянул в глаза Сидорину и запрокинул голову, размыкая онемевшие губы и выпуская дым. Ему показалось, что так и было задумано и должно быть никак иначе. Он схватил Серафима за руку, в отчаянной и обречённой попытке согреться переплетая свои белые холодные пальцы с чужими.       Наверное, в этот момент на парней и снизошло озарение. Всё ещё молча держась за руку, они поняли, что думают об одном и том же. Просто иначе и быть не могло.       Так и началось их совместное проживание, или, можно сказать, существование. Они скрылись и заперлись от метелей, пронизывающих насквозь морских ветров и продирающих морозов. Они скрылись и заперлись ото всех вокруг, оставив в своих мирах места лишь друг для друга. Парни не знали, как это назвать. Дружба? Родственные души? Платоническая любовь? Каждый из них затруднялся в ответе на этот вопрос, ведь некоторое время все происходило вполне невинно.       Они и правда были друзьями. Были знакомы давно, знали друг о друге практически всё, бесконечно взаимно поддерживали и уважали. Андрей не любил разбрасываться такими громкими словами, но он мог назвать это самой крепкой и близкой дружбой, которая вообще была в его жизни. Серафим был вполне с ним солидарен – он считал Андрея своим лучшим другом. Действительно лучшим, таким, который знает тебя глубже, чем ты сам.       Были ли они родственными душами? Разумеется. Они понимали друг друга и без слов. В конце концов, их связывал общий род деятельности. Парни могли часами обсуждать своё и чужое творчество, создание аранжировок, работу с вокалом, написание текстов. Такие беседы незаметно перетекали в рассказы о детстве, родных местах, влюблённостях и отношениях, где Серафим и Андрей также находили немало точек соприкосновения. У них действительно было так много общего, что они сами удивлялись, как только смогли найти друг друга.       А с платонической любовью всё было сложнее. Гораздо сложнее. Тут проходила тонкая грань, и с одной стороны от неё они – не педики. А с другой... они старались об этом не думать.       Андрей любил бесконечные разговоры Серафима ни о чём и обо всём на свете. Любил, не скрываясь, смотреть на него, когда они курили на балконе. Любил, когда Серафим посреди беседы улавливал красивую и интересную ему фразу, бежал в другую комнату за гитарой и начинал быстро подбирать аккорды, на ходу додумывая текст песни. Глядя на это, Андрей сам вдохновлялся и переполнялся творческой энергией, которой раньше в нём никогда не было. Так рождались задумки для совместных треков или самые пиздатые строчки, которые разбирались слушателями на цитаты.       Серафим любил задумчивый взгляд своего... сожителя. Когда в абсолютной, но не давящей тишине Андрей уходил в некую прострацию, а спустя некоторое время вставал, хватал ручку и начинал записывать строчку за строчкой, изливая душу. Большинство из этих текстов так и не превращались в песни, но иногда Сидорин украдкой читал их и каждый раз поражался новым смыслам, метафорам, закрученным словосочетаниям. Серафим любил, когда Андрей брал гитару и начинал петь что-то депрессивное и убаюкивающее одновременно.       Тут, собственно, и проходила та самая тонкая грань, которую оба по молчаливой договоренности не пересекали. До одного момента.       Когда Серафиму стало скучно. Когда он решил проверить, насколько далеко сможет зайти. Когда ему захотелось узнать, позволено ли ему нарушить личные границы Андрея.       Андрей, закрыв глаза, перебирал тонкими пальцами гитарные струны, что-то задумчиво наигрывая. Серафим, наблюдая за ним, открыл зиплок и вытащил оттуда ярко-розовую таблетку в форме сердечка. Дождавшись подходящего момента, он выхватил у парня из рук гитару, отложил её в сторону, параллельно кидая ешку на язык, и притянул Андрея за шею к себе, вовлекая в поцелуй. Неожиданно для себя, Сидорин не встретил сопротивленияи, ликуя, повалил парня спиной на диван, заставил углубить поцелуй, передавая языком таблетку. Гордясь собой, он нехотя оторвался от чужих губ и устроился на бёдрах парня, смотря в светлые удивленные глаза и зажимая ему рот рукой. Охуевая от действий друга, Андрей медленно осознал произошедшее и послушно проглотил розовое сердечко. Серафим нагло и довольно улыбнулся, всё ещё сидя верхом, и закинулся такой же таблеткой сам, уже ласково спустив руку на гладковыбритую щёку сожителя.       Андрея ещё не накрыло, но стало пиздец смешно неизвестно от чего. Почему-то ему показалось, что он точно знал о том, что так произойдёт. Как будто он, блять, ждал этого вечность, только об этом и мечтал, но не признавался в этом сам себе. Он уже почувствовал сильные прилив нежности, так что был не уверен, нужно ли было вообще употреблять экстази.       – Серафим... ну я же в завязке... – еле-еле проговорил он сквозь смех, потираясь щекой о руку, как кот.       – Похуй, – всё ещё довольный собой, ответил Сидорин. Он встал и потянул Андрея за руку, – пошли курить.       Парень нехотя встал и пошёл следом на балкон. Там он сначала закурил сам, потом дал закурить Сидорину – своеобразный ритуал, совершаемый каждый раз, – и сел на пол рядом с ним, любуясь на него снизу вверх.       – Серафим, а ты понимаешь, что мы теперь педики? – лениво спросил Андрей между затяжками, медленно поворачивая зажигалку в пальцах.       Сидорин не сразу нашёл, что ответить, ведь он сам охуевает с того, как пересёк тонкую грань между настоящей крепкой мужской дружбой и гейством.       – Я думал, мы уже давно педики, – немного поразмыслив, произнёс он и посмотрел в глаза собеседнику.       Через секунду оба зашлись смехом, и после такого странного диалога не осталось ни капли неловкости. Действительно, педиками они могли себя считать ещё с момента наступления зимы, после которого они уже ни секунды не проводили раздельно.       Серафим докурил свою сигарету и понял, что Андрея уже ведёт, судя по расширенным зрачкам, почти скрывшим светлую радужку. Сам начиная терять связь с реальностью, Сидорин повёл парня обратно в комнату. Тот снова начал довольно улыбаться, ища как можно больше физического контакта: хватая за руку, приглаживая зелёно-голубые волосы, прижимаясь ближе к телу.       – Ты такой мягкий... а ещё у тебя такие волосы охуенные. От цвета кайфую... – Андрей, не задумываясь, прокомментировал все свои обострившиеся чувства. Он уже давно не употреблял, так что всё было в новинку, и хотелось говорить, говорить, говорить. – Если бы я был девушкой, я бы уже давно тебе дал. Хотя какая уже нахуй разница...       И Серафим сорвался. Понимая, что его накрывает, он вновь прижал Андрея к дивану, устанавливая зрительный контакт. Теперь и тот, лёжа под Сидориным, мог увидеть его расширенные зрачки. Одновременно они потянулись друг к другу, соединяясь в страстном и таком желанном поцелуе, удовлетворяя возникшую острую потребность в тепле и прикосновениях. Усилившееся тактильное восприятие, казалось, доставляло кайф каждой клеточке тела от объятий, поглаживаний руками, касаний к волосам и лицу. Андрей чувствовал, как сердце начало биться в несколько раз чаще, но этого было мало: ему хотелось большего, хотелось ощущать Серафима по максимуму, будто он страдал от дикой жажды, а Сидорин был спасительной холодной водой. Он мог видеть лишь ярко-кислотные пятна без внятных очертаний, так что наощупь нашёл края домашней футболки Серафима и слабо, но настойчиво потянул наверх. Тот всё понял и сам снял её, а затем проделал то же самое с партнёром и вновь коснулся его губ. Контакт кожа-к-коже породил новую волну эйфории, напрочь сносящую крышу. Если бы парни могли сделать этот трип вечным, то определенно сделали бы, но никто из них не позволил бы себе хоть на миллиметр отодвинуться от другого ради того, чтобы найти заветный зиплок с ярко-розовыми сердечками.       Это определённо было самым правильным применением наркотиков за всю историю человечества.       Так думал Серафим каждый раз, когда они закидывались таблетками и просто кайфовали от того, что существуют в одном мире.       Они могли просто обниматься, могли заниматься ебанутым петтингом, могли играть на гитаре и петь всякую хуйню – в общем, вести себя как обычная пара. И это было круче самой мелодичной песни, круче самого громкого концерта, круче любви от какого угодно количества фанатов.       Так думал Серафим каждый день после того, как впервыезасосал Андрея, передав ему ярко-розовое сердечко.       Их только-только начавшиеся отношения с тех пор были ярче, чем в любом романтическом фильме. Можно бесконечно говорить про вред наркотиков, но из-за них хотелось дарить любовь и получать её – идеальная схема для двух людей. Ничего не могло быть пизже того, чтобы смотреть Андрею прямо в глаза, прижимать его к себе, обнимать и целовать, а главное – получать то же самое в свою сторону.       Так думал Серафим до тех пор, пока однажды Андрей не протянул ему квадратную жёлтую бумажку с нарисованным на ней розовым слоном. Он взглянул в глаза Сидорина так, что тот понимает – всё спланировано заранее, и ему не терпится узнать, что будет дальше, так что он кладёт марку на язык.       В этот момент для Андрея врубился обратный счётчик. Он начал торопливо целовать парня так, как никогда раньше не делал – сейчас он желал успеть дойти до главного, ещё пребывая в сознании. Серафим чувствовал его спешку, был заинтригован, хоть и прекрасно понял, что задумал партнёр. Он перехватил инициативу, разорвал поцелуй и перешёл к шее Андрея, спускаясь ниже и последовательно оставляя ярко-лиловые засосы. Тот был вполне доволен таким раскладом, и потянулся стянуть футболку сначала с себя, а затем с Сидорина, после чего ловкими движениями пальцев расстегнул чужую ширинку – опыт, как-никак. Тот был уже достаточно возбуждён, и всё ещё желал оставаться главным, поэтому заставил Андрея занять уже привычную ему позицию снизу и приподнять бёдра, чтобы было легче снять штаны. Серафим сразу же потянулся за поцелуем, положив широкую ладонь на твёрдый член парня и начав быстро двигать ею, пока Андрей взял заранее подготовленную смазку и стал нетерпеливо растягивать себя, уже предвкушая, что будет дальше. Кусая и тут же нежно целуя чужие губы, Сидорин чувствовал, что его ведёт: то ли бумажка с розовым слоном так быстро подействовала, то ли от ебейшего переизбытка чувств, от того, что любимый им парень лежит под ним с раздвинутыми ногами и готов отдавать всего себя без остатка и промедления, здесь и сейчас. Вновь разорвал поцелуй и пристально посмотрел в глаза, вновь убедился, что хочет его, и что это безоговорочно взаимно. Андрей уже был абсолютно готов и начал нетерпеливо ёрзать снизу. Серафим всё понял без слов. Провёл второй рукой от ключиц вниз до паха, вызывая новую волну мурашек у обоих. В последний раз убедившись, что это не сон и ещё не приход, он наконец-то медленно вошёл, мысленно молясь всем богам о том, чтобы не отъехать от зашкаливающего количества новых ощущений, так, что даже пропустил мимо ушей громкий стон Андрея. Постепенно набирая ритм, Сидорин уже потерял связь с реальностью и не видел ничего, кроме размытых цветных пятен, перед этим успев заметить то, как расширились зрачки партнёра, следом за ним отправившегося в нирвану. Казалось, ничего охуенней в мире и быть не может, и непонятно, смогут ли они остановиться, или им окончательно сорвёт крышу, на чём и закончится эта жизнь, за эту зиму наполнившаяся взаимным теплом, любовью, сигаретами, гитарными аккордами, яркими строчками из песен и розовыми сердечками, а теперь ещё и марками со слонами. Серафим, не осознавая, но максимально чувствуя охуенность этого момента, совершил несколько последних фрикций перед самым крышесносным оргазмом, который получал и вообще получит за всё время своего существования. На секунду он вернулся в реальность, увидел, что Андрей тоже кончил, но никто из них не собирался останавливаться на достигнутом. Оба преисполнились желания этой ночью – или уже утро? – кайфануть так, как не кайфовал никто и никогда, и для этого у них есть всё: друг у друга, а так же бесконечное количество розовых сердечек и марок со слонами. Андрей, слегка придя в себя, откидывает Серафима на спину, устраиваясь верхом на его бёдрах. И всё начинается снова.       Вырубившись уже то ли утром, то ли днём, оба были невъебенно счастливы. Так они преодолели очередную границу.       

***

      С тех пор начался новый период. Период, с одной наполненный самым диким сексом, максимальным доверием и высшим уровнем любви. С другой стороны, Андрей даже запомнил эту дату – 14 февраля. Романтично, но именно она почему-то не давала ему покоя. Серафим заметил, что парень стал каким-то нервным, но пытался списать это на предстоящие туры у обоих – расставаться на несколько месяцев никому не хотелось. Однако он и сам постоянно беспокоился без повода, будто потеряв что-то важное. Чем ближе была весна, тем страшнее им становилось. Оба понимали, к чему всё идёт.       В одно утро Сидорин проснулся от того, что ему в лицо били яркие лучи солнца, просочившиеся даже через плотные занавески. По карнизу звонко барабанили капли – оттепель. Кровать рядом оказалась пуста.       Андрей был на балконе. Курил. Один. Впервые с начала зимы. Глаза были на мокром месте и выражали всю мировую скорбь. Серафим молча подошёл к нему сзади. Парень почувствовал его присутствие ментально – уже научился этому за время совместной жизни.       И внезапно у них исчезли все темы для разговоров. Закончились идеи для аранжировок и текстов. Остался лишь ебанутый секс, каждый раз как в последний, ведь каждый рисковал остаться последним.       В попытке исправить ситуацию Серафим достал белый порошок. Как банально – с концом зимы погрузиться в снег. И Андрей всё понимал, но у него даже не было желания нюхать. Впрочем, как и у Сидорина.       Вообще не было желания к жизни.       

***

      Андрей собирается в тур. Договаривается с менеджером, уточняет дату отъезда.       Квартира, которая защищала их от морозов и пронизывающих ветров, теперь становится холоднее самых северных вод. И обоим хочется сбежать отсюда, но одновременно не хочется расставаться.       Андрей целует Серафима в щёку в последний раз. Он отправляется давать концерты и больше сюда не вернётся. Выйдя на улицу, он поднимает голову, ища взглядом тот самый балкон. Не ошибается – Серафим стоит там. Курит. И в сердце что-то обрывается.       Теперь Андрею остаются лишь громкая музыка, депрессивные тексты, алкоголь, сигареты и ярко-розовые сердечки. Много ярко-розовых таблеток в виде сердечек. А также зелёных в виде инопланетян, красных в виде вишенок, голубых в форме облачков.       Серафим так же даёт много концертов. Но даже яркие инструменталы и крики фанатов не способны заглушить постоянные мысли только об одном человеке. И ему остаётся лишь море квадратных бумажек с яркими психоделическими картинками.       Оба страдают от кислотных флешбеков о тех безумных ночах. В самые неподходящие моменты. И обоим хуёво, но оба лишь могут ждать следующей зимы.       И оба больше никогда в жизни не прикоснутся к белому порошку с небольшими кристаллами, выглядящему как чистейший первый снег.