Темнота

      В детском доме уже давно был погашен весь свет. Тут и там слышалось чьё-то сопение, шелест простыней и равномерные вдохи-выдохи. Лишь только одно рыжеволосое чудо в эту тёплую весеннюю ночь уснуть не смогло. Тонкими пальцами мальчик в сотый раз пытался разгладить складку на одеяле, которая всё равно предательски собиралась в прежнее положение. Занятие это было не то, чтобы увлекательным, но по крайней мере умиротворяющим. За закрытыми веками, Серёжа знал это уже слишком хорошо, ничего спокойного ждать не придётся. Во сне всегда приходит он.       Он гладит сахарные подростковые щёки грязными и слипшимися от, кажется, торфа, перьями, улыбается хищной улыбкой от уха до уха и смотрит куда-то сквозь тощее тело своими янтарно-золотыми глазами. Поначалу обманчиво ластится, прижимает голову мальчишки к своей груди, украшенной необъятной чёрной дырой; руками когтистыми перебирает волосы тускло рыжие, выбившиеся прядки заправляет за ухо лживо осторожно, да так приторно, что тошно становится, как от таблеток от кашля. Но Серёжа никогда не доверял этой его минутной слабости и необъяснимому порыву нежности, ведь слишком хорошо помнил не проходившие порой неделями следы пальцев на собственной шее, безмолвные крики в подушку и дрожащие коленки. Обливаясь потом как из ведра, Серёжа отчего-то думал, что так всегда будет. Каждый раз, закрывая глаза, с распростёртыми объятиями его будет ждать он. И так продолжалось, правда продолжалось, пока не появился Олег.       Олег. Имя, ставшее за какие-то жалкие три недели, да, Серёжа считал, самым родным и важным. Сидя под могучим и раскинувшимся во все стороны дубом, что рос прямо рядом со зданием детского дома, он привык наблюдать за тем, как другие его сверстники, такие же ребята лет пятнадцати, может шестнадцати, бегают друг за другом как дети малые, дёргают девочек за косы и бросаются колкими фразами. Серёже казалось, что его роль в этой жизни — лишь наблюдатель, делающий красивые наброски чужой жизни. Но вот, в один день, его главную обзорную точку закрыла чья-то фигура в чёрной кожаной куртке. — Чего один сидишь?       Серёжа от бархатного на ощупь, тёплого и почти горячего голоса в миг обомлел. Из тонких пальцев выронил карандаш, упёрся взглядом в бумажную клетку и выходить не собирался. Боялся. Готов был зажмуриться, подставляя, как описано в библии, другую щёку. Однако вместо хлёсткого удара почувствовал на своём лице лишь чью-то холодную ладонь, которая пропала также быстро, как появилась. — Чудной. Мы с тобой поладим.       Не в силах больше слышать этот голос, не представляя лица его хозяина, Серёжа уверенно приподнял голову вверх. Это мгновение, кажется, кто-то свыше после выжег ему на сетчатке глаз. Русые волосы паклями торчали в разные стороны; на скуле алела свежая ссадина; сухие губы раз в полсекунды смачивал острый кончик языка; в глазах напротив будто отражался закат, несмотря даже на то, что по внутренним часам Серёжи было не больше двух часов дня. Столь изучающий и внимательный взгляд заставил незнакомца улыбнуться. По-настоящему, искренне и чувственно, как улыбаются маленькие дети, завидевшие в углу комнаты любимую, но когда-то потерянную игрушку. В следующее мгновение Серёже была протянута уже знакомая по ощущениям ладонь, но теперь, не дойдя пары десятков сантиметров до лица, она была протянута в ознакомительном жесте. Он ждал, когда этот чудной мальчик с, вероятно, самыми красивыми волосами в мире, протянет свою маленькую ладошку в ответ. Не покидало его чувство, что она очень мягкая, как и весь её обладатель в целом. Мягкий, но с углами, думалось ему. Так даже интереснее.       Секунд десять взвешивая все «за» и «против», Серёжа робко пожал протянутую руку. — Я Олег. Олег Волков. А ты? — Серёжа. Серёжа Разумовский.       Дыхание тут же сбилось, а лёгкие, кажется, решили в срочном порядке катапультироваться через глотку. Серёжа поверить не мог в происходящее, хотя в глубине души этого хотелось больше всего на свете. Губы Олега вновь тронула тень улыбки. Он бессовестно присел рядом и совершенно без стыда заглянул в лежащий на чужих острых коленках блокнот. Начав узнавать там какой-никакой сюжет, он тут же принялся нового знакомого расспрашивать, аккуратно тыкая пальчиком в рисунок, уточняя, мол, я про вот эту рыжеволосую голую дамочку спрашиваю сейчас, а не про тех причудливых чернокрылых птиц с красными клювиками. Серёжа, прежде никому даже дышать рядом со своими рисунками не позволявший, неожиданно для самого себя начал в красках и всех подробностях описывать происходящее, ударяясь иногда слишком глубоко в биографию любимых художников. Олег слушал. Раскрыв рот и, правда, не понимая половины слов, слушал так, как никого ещё не слушал. В груди мальчишки что-то протяжно запело.       Это воспоминание было тем самым, что согревало Серёже душу. Сейчас, лёжа в полной темноте, нарушаемой лишь тусклым светом лунного месяца, он вновь и вновь прокручивал тот момент, будто кассету с любимым фильмом, пытаясь припомнить каждый отблеск и тень, что только были на лице Олега. Серёжа знал, что до его спасательного круга с вечно сбитыми костяшками и самой лучезарной в Петербурге улыбкой рукой подать, но всё равно казалось, будто между ними целая пропасть.       Где-то в третьем часу ночи, когда обычно на крыльцо прилетали истощённые вороны, он начал планировать побег. Не из детского дома, естественно, а всего лишь из собственной постели.       До кровати Олега примерно пять шагов, но, если я немного подпрыгну, то смогу сократить это расстояние до трёх шагов, однако тогда, возможно, скрипнет левая пружинка в матрасе, а значит есть риск что кто-то проснётся. Нет, так точно не пойдёт. Значит, всё решено: сделать пять шагов, забраться к Олегу под бок, при этом не разбудив, и привычно уткнуться носом в загривок.       План, казалось Серёже, был безупречным. Вдохнув поглубже и ладонями смахнув чересчур отросшую чёлку с лица, он юрко вскочил с постели, и, просчитав ровно пять шагов, плюхнулся на свободное место прямо рядышком с Олегом. Не сдержавшись, победно улыбнулся. В темноте всё равно никто не увидит, чего бояться. Или не никто. — Серый, ты чего? Случилось что?       Сердце Серёжи, если судить по резко остановившемуся дыханию и широко распахнутым цвета Байкала глазами, приказало долго жить и, стукнувшись о грудную клетку в последний раз, навек замерло. Времени на отговорки и адекватные причины того, что прямо по среди ночи Серёжа решил перебраться из своей кровати в чужую было катастрофически мало, а потому он просто сказал правду, так, как есть. Думал, наивный, что Олег не поверит. — Кошмары спать не дают. Мне очень страшно.       Олег тут же встрепенулся, как воробушек в клетке, окончательно разлепил сонные веки и вдруг понял, что его друг дрожит как осиновый листочек на ветру. Конечно поверил каждому слову, ведь не мог иначе. Говорить красиво и складно он никогда не умел, а поддержать единственного друга было первостепенной задачей. А потому, не придумав ничего лучше, Олег просто притянул его к себе, обвив руками чужие тощие бока, попутно укладывая его голову себе на грудь. Шептал что-то вроде «все хорошо, хорошо» и «я тебя от всех защищу, даже от тебя самого, веришь?» И сам искренне верил, что помогает, пока не почувствовал, как тонкая футболка вдруг начала намокать, а дрожащий в его руках Серёжа приглушённо всхлипывать. Испугался тогда не на шутку, боялся, что только испортил всё. Но откуда же ему было знать, что его личное рыжеволосое солнце расплакалось впервые жизни не от боли, а от счастья.