Точка невозврата

У Хэ Сюаня было одно оправдание - ему было хреново. Настолько хреново, что хуже - только помереть. Или вылететь из вуза накануне выпуска. О том, что это может случиться, если он не встанет на ноги до экзамена, думать не хотелось от слова совсем.Хотелось лежать под теплым одеялом и засыпать под бубнеж в наушниках, не думая об экзаменах и долгах. И чтобы горло перестало гореть огнем. И нос, пожалуй. На столе щелкнул чайник, и Сюань, вздыхая и покряхтывая, выполз из-под теплого пушистого одеяла. Ноги обжег ледяной пол, пробрав, наверное, до самых ребер. Не так уж и холодно было на этаже - просто открытую на проветривание форточку нужно было закрыть два часа назад, как и сказал убежавший на экзамен Цинсюань. И грозно так сверкнул глазами, зная, что сосед, скорее всего, поленится. Он бы и сам все закрыл и убрал, опоздав на пару безбожно, как обычно и происходило с другими бытовыми мелочами, но зачет по социологии сам себя не сдаст. Мысль о собственных зачетах царапнула по совести, как ложка по старой потемневшей кружке в руках Хэ Сюаня. Лекарство лежало рядом, придавленное печеньем и бумажкой с дурацким смайликом. Резко пахнущее корицей тесто, ярко-розовый стикер, даже кислотный пакет с аспириновой шипучкой - настолько же незаметно, насколько кричаще. Как и сам Цинсюань в своей заботе. Плотная бумага раздражающе хрустнула, надрываясь, и ее содержимое зашипело на Сюаня, как менеджер кофейни, когда он утром отпрашивался на больничный. Неприятный склочный мужик давно бы его уволил, если бы нашел другого идиота, согласного брать ночные смены. Возможно, поняв незаменимость Сюаня, он даже простит ему пропадающую просрочку - коричная гадость как раз из нее. Цинсюань скривился, узнав, откуда они взялись, но голод в итоге одолел переборчивость избалованного сыночка. Причем, всухую: к концу недели банка с другим уродливым стикером, на котором чужим ровным почерком значилось “Печенье”, показала дно. Еще один повод скорее выздороветь и выйти на работу. Лекарство обожгло чуть приятнее ледяного пола. Тепло медленно растекалось по скрюченному болезнью телу, успокаивая будто наждачкой содранное горло. На языке остался противный привкус корицы, смягченный почему-то сладким лимоном, едва ощутимым из-за мерзкого насморка. Сюань подхватил уютную - чужую - кружку и поплелся закрывать окно, лениво шлепая согревшимися ногами по половицам. За окном темнело, на заметенной снегом улице не виднелось ни души - все, кто мог, остались по домам. Одного его беспутного соседа ветром унесло на экзамен. Ему бы поспать хоть чуть-чуть, чтобы прогнать пульсацию в висках и невнятную вялость, но звенящая тишина и пустота на соседней кровати нервировали хуже паники в учебном чате. Сюань лениво пролистнул расцвеченные смайликами и матом сообщения, отмечая, к кому за конспектами точно обращаться не стоит. Ни к кому, по сути. Однокурсники, занятые своей очень важной ерундой, на контакт шли неохотно: в лицо “второму Сюаню” никто ничего так и не сказал, но научиться врать глазами куда сложнее. Взгляды курса говорили: слишком мрачный, чтобы подойти самому, и недостаточно интересный, чтобы тратить на тебя свое время. Разве что местный бунтарь в красном время от времени приставал в курилке с дурацкими вопросами. Не кричаще дурацкими, как у “первого Сюаня”, когда он включает дурачка, а на грани с хамством, когда единственное, что спасает спрашивающего от кулака в лицо - обаятельная улыбка. И классные сигареты: тонкие, с каким-то цветочным рисуночком. В руках у кого-то менее уверенного в себе казались бы бабскими. Отчасти поэтому он сам курил обычные, не забивающие голову лишними запахами и ассоциациями. Цинсюань забавно кривил нос, обнимая его после курилки или разбирая корзину с вещами, но до сих пор не сказал ни слова. Телефон пиликнул новым сообщением от “Сюань Первый”. “Нас задерживают, но зато я взял у Хуа-гэгэ конспекты. Просит, чтобы ты выздоравливал и скорее приходить поиграть, а то ему скучно.” Идиот. “Ты выпил лекарство? Ложись, не жди меня” “Не собирался” улетело в ответ, телефон - на кровать, а Сюань понял, что собирался. Собирался полистать учебник, ни разу не открытый за семестр. Дослушать бубнящую лекцию в наушниках, заменяющую привычный фоновый шум, источник которого вот только что спас его сессию. Сияющая улыбка - и староста прикроет прогульщика, забавная байка - и недоступный Хуа Чен поделится конспектами своего обожаемого гэгэ. Стоя в курилке, Сюань иногда слышал смех соседа: искрящийся, как всегда, но все равно какой-то не такой. Будто вместо сладкого шампанского подсунули лимонную кислятину с аспирином. Допив залпом остывшее лекарство, Хэ Сюань звякнул кружкой о подоконник и завалился на чужую кровать, обняв скомканную под подушкой толстовку. Темно-зеленая ткань приятно пахла коричным печеньем, почему-то сюаневыми сигаретами и дорогим древесным одеколоном - приветом из прошлой жизни. Как и сама кофта: потертая и явно великоватая для тощего Цинсюаня. “Сюаня Первого”, наградив порядковым номером, тоже не трогали, но по другой причине. Если выползший неизвестно откуда хмурый Хэ Сюань был попросту никому не интересен, то сбежавшая из особняка семьи Ши в общагу заштатного универа папочкина детка интерес вызвала колоссальный. И сразу же его лишилась, когда вместо дорогой тачки прикатила на велике с рюкзаком и заселилась к необщительному второкурснику. Он и сам попал в ловушку всеобщих сплетен и на попытки манерного жизнерадостного соседа подружиться смотрел немного свысока, но, увидев, как это чудо в 6 утра перед первой парой пыталось не сжечь покупные оладьи, пропал. И рассмеялся, впервые, наверное за последний год. Помятый Цинсюань в помятой пижаме испугался тогда еще больше, но потом солнечно улыбнулся и засмеялся в ответ. Искристо, как шампанское. И Сюань пропал окончательно. Пока курс делал ставки, как скоро они выживут друг друга из комнаты, они устроили марафон стремных сянься. Точнее, устроил его расстроенный заваленным семинаром Цинсюань, но он тогда не нашел причин отказываться. По пятницам, когда Цинсюаня по телефону отчитывал отец - планово, будто отдельным пунктом в расписании у Ши-старшего, как у божка-пустослова, стояло “напомнить сыну, что он идиот”, Сюань таскал с работы сладкое. По вторникам у него были самые мерзкие пары, поэтому утром на столе стояло отвратительно милое, но сладкое и горячее какао с зефирками Притираться друг к другу и освобождать место для другого оказалось легче, чем он думал. Оно появлялось само, стоило увидеть, как чужая рука сжимает телефон, сдерживаясь, чтобы не метнуть его в стену, или поймать обеспокоенный взгляд, провожающий четвертую скуренную сигарету подряд. Ставки росли, полки обрастали фотографиями Сюаня Второго, комиксами Сюаня Первого и конспектами - вперемешку. В углу поселился здоровый цветок, всунутый безотказному Цинсюаню суровой выпускницей с татуировкой быка на шее. Он рассказывал потом ему, пришедшему с пар и охреневшему от таких новостей, что от испуга ничего не успел ни сказать, ни запомнить, кроме рисунка. Фикус осел в самом светлом углу и собирал в себя остатки пива и иногда бычки, но упрямо не дох, прямо как оптимизм Цинсюаня. Чужая улыбка, горячее солнца, заставляла его корчиться внутри, страдая от желания прикоснуться и понимания, что точно обожжется. Цинсюань, не пугаясь ни его молчания, ни хмурых бровей, продолжал варить какао, тыкаться в плечо головой под очередной дурацкий фильм и светить, светить, светить своей дурацкой улыбкой. Сюань чувствовал, что идет на дно, и искренне хотел сбежать, но что-то все время мешало: то в других комнатах не было свободных мест, то, стоило ему найти вариант в соседнем корпусе, Цинсюань пришел в комнату настолько убитый, что бросить его на растерзание очередной пятнице показалось самым бесчеловечным поступком на планете. Точка невозврата была пройдена в одно из воскресений, когда они валялись, скинув на пол одеяла и поставив ноут прямо поверх учебников, чтобы хоть как-то оправдать в глазах друг друга марафон спортивного аниме. Он как раз примеривался, как бы врезать щекочущему его Цинсюаню так, чтобы не залить все вокруг кофе из расставленных по одеялу кружек, когда в дверь постучали. Не развязно и громко, как обычно делали пришедшие одолжить конспект, стул или бутылку пива “до завтра, чувак, реально очень плохо, выручай”. Аккуратный ритмичный звук разрезал эпичную музыку перед решающей подачей и дождем смыл все краски с лица Цинсюаня. Он нервно щелкнул пробелом и поднялся, отряхивая толстовку в пятнах кофе и мороженого. Сюань поднялся тогда следом, удивленный переменой настроения. В полутемном коридорчике стояли двое в костюмах. В фильмах Тарантино такие парочки обычно затирали что-то про бога и Гавайи, а потом открывали стрельбу. Тот, что повыше, казался дружелюбнее, не то из-за расстегнутого ворота офисной рубашки, не то из-за слегка развязной улыбки. Второй, окативший их равнодушием, как из шланга, был застегнут на все пуговицы. И очевидно похож на Цинсюаня. Сосед, неловко помявшись на пороге, проблеял: “Брат” и уставился в пол, как смущенная девица. “Хороший коп” округло, приятно хохотнул и похлопал второго по плечу: - Ну вот, не скучает твоя пропажа, а ты волновался. “Плохой” поморщился и дернул плечом, отчего Сюаня накрыло легким чувством дежавю. В руки соседа полетела сумка, а в его сторону - еще более ледяной взгляд. Если раньше они с Цинсюанем стояли под холодным дождем, то теперь его одного кинули в прорубь. Не отрываясь, большой и страшный старший брат угрожающе бросил: - В сумке вещи. Есть какие-то проблемы? Цинсюань, обнимающий сумку как любимого плюшевого мишку, вихрем заметался на пороге, затягивая “братца” в комнату и уверяя, что “у нас все хорошо, Сюань-гэ подтвердит”. Если “Сюань-гэ” царапнуло слух, то тяжеловесное горячее “нас” придавило его хуже пресса. Мерзкий внутренний голос шептал на ухо, что это отличный шанс избавиться от шумного соседа и вернуть уютную одинокую жизнь. Занятой братец явно пришел не просто отдать забытую книжку, прихватив с собой поддержку, задевающую макушкой дверной косяк и определенно способную поднять не только пару коробок, но и проблемного студента. Поэтому его сейчас уничтожали взглядом, вынуждая, требуя дать этот малейший повод. В груди неожиданно потеплело - в нее вжался плечом стратегически отступающий Цинсюань. Звякнула ложка в упавшей на одеяло кружке с кофе. Судья из динамиков рявкнул: “Давай”. Сейчас или никогда. Взгляд напротив оттаял, стоило ему весомо кивнуть, подтверждая чужие слова. Ши Уду усмехнулся, глянув на комок из одеял и орущий спокон за их спинами, но ничего не сказал. Нахмуренный лоб разгладился, и Сюань почувствовал, как из воображаемой проруби его вытянули обратно на белый свет. Не факт, что надолго. О нереальности происходящего напоминала только окаменевшая спина соседа, впечатавшаяся в бок. Закрыв за братом и его странно хохокающим другом дверь, Цинсюань сдутым воздушным шариком осел на пол, спрятав вспомнившее все краски разом лицо в коленях. - Думал, он меня убьет. Или утащит домой, как демон-людоед. Сюань усмехнулся и потянулся за брошенной у порога сумкой. Из расстегнутой молнии выпал бутылочного цвета рукав. *** Он проснулся от тихого звука шагов по кухне. Щелкнула крышка чайника. Звякнули друг о друга кружки. Плеснула вода. Дурацкие пушистые тапки - его подарок на Рождество - шаркнули по полу, и кровать рядом с ним слегка прогнулась. На плечо легла горячая ладонь, поправляя одеяло, которым он точно не укрывался. . В глазах плыло спросонья, расфокусированный взгляд выхватил встрепанную челку и красные щеки. Бежал, что ли? - Разбудил. Прости. Лежи-лежи. Сюань напряг затекшее после тяжелого беспокойного сна тело, чувствуя скрип каждого ослабленного болезнью и жаром сустава. Кряхтя, как дед, он все-таки смог сесть. Горло почти не першило, нос радостно улавливал в воздухе запах шампуня. И сладкую нотку какао. Громадная кружка ткнулась в ладони, отозвавшись приятным теплом на холодной коже. Шапка зефирок на поверхности гипнотизирующе покачнулась, чуть задев подушечку пальца, и Сюань машинально сунул ее в рот. Услышав смешок, он возмущенно поднял взгляд и наткнулся на искры шампанского в чужих глазах. Весело ему. Цинсюань слегка покраснел и спрятал взгляд в своем какао, бормоча: - Ты так крепко спал, но сегодня вторник: не хотел рушить традицию. Сюань сжал стеклянный бок покрепче, ощущая, как сквозь сахар и острую корицу проступает лимонная кислинка. Язык ворочался неохотно, будто тоже спал все это время, поэтому слова выпадали из него тяжело, как камни на дорогу. Мог бы - взял бы лопату да закопал обратно, но точка невозврата пройдена уже настолько давно, что лучше и не вспоминать. - Посмотрим ту дунхуа про цветы? В плечо уткнулась лохматая макушка, а потом и чужие пальцы, согретые возней на кухне, обхватили его собственные. - Посмотрим. Ты ворчал, что про любовь слишком сопливо. Смех Цинсюаня искрился, отдаваясь вибрацией в шее. Хэ Сюань ткнулся подбородком в чужое темно-зеленое плечо и шмыгнул носом. Как есть сопливо.