равно(души)е

холодными ладонями мир, в котором тонем мы неизвестной глубины повсюду пробоины

Морось по стеклам спальни не дает спать, а Донхек даже не может позволить себе включить свет, потому что не хочет разбудить Марка. Такой уж он человек (и, наверное, таким человеком быть правильно) – старается уважать даже тех, с кем не хочет иметь ничего общего. На кого смотрит и – ни единого уголька не тлеет в сердце, ни одного не пробивается сквозь почву цветка, пашни сухие и измученные столетней жарой, забывшие все трепещущее и подростковое. Когда Донхек смотрит на Марка, он ничего не чувствует. Он думает (и верит), что это взаимно. Марк практически не ворочается во сне, дышит неслышно, Донхеку иногда кажется, что он какой-то ненастоящий. Слишком уж бледный и гипсовый, какой-то почти полупрозрачный, даже ресницы не дрожат, только ключицы торчат зловеще и остро из-под серой футболки для сна. Утром они ссорятся. Как обычно из-за ерунды – Марк забыл купить лимонов, хотя именно за ними Донхек и отправлял его в супермаркет. – Так вот, значит, какая она – семейная жизнь, – с легкой насмешкой вздыхает Марк, приваливаясь одним плечом к дверному косяку кухни и складывая руки на груди. – А я и представить себе не мог, что все будет так. Донхек, до боли в костяшках пальцев полирующий одну из столешниц и пытающийся таким образом излить накопленную злость, фыркает; его дыхание сдувает кончик спадающей на лоб темно-каштановой пряди. У них с Марком один шампунь, их волосы пахнут одинаково, это раздражает. – Мы не семья, – кромсает он грубее, чем, наверное, имеет право. – Как скажешь, – без дальнейших возражений соглашается Марк. Хоть они и (вынужденно) живут в одной квартире, это вовсе не значит, что здесь у них есть хоть что-то совместное, общее, что-то, что можно было бы разделить на два, только чтобы потом заново сложить в единое целое, как могли бы сложиться между собой Марк и Донхек, Донхек и Марк, их жизни, их судьбы, но. Все ломают чертовы забытые лимоны. Марк часто засыпает за чтением, прямо с бумажной книгой в руках и даже не удосужившись снять очки (и как они только ему не мешают?). Он – по крайней мере в донхековом понимании – очень стереотипный парень-заучка, парень, который был отличником в школе, но никогда никому не давал списать, а в ответ на вопросы о готовности какого-то эссе или проекта только таинственно отмалчивался. Парень, у которого в мальчишестве одновременно проявлялись и прыщи, и веснушки, который не умел общаться ни с кем, кроме людей из собственной крайне ограниченной зоны комфорта, и который, в конце концов, стал Донхеку мужем. Как они к этому пришли – до сих пор загадка для обоих. – Пожалуйста, не забудь лимоны, – следующим же утром напоминает Донхек, когда Марк, уже целиком собравшись и причесавшись, собирается выходить на работу. – Хотя бы сегодня. Марк, поправляя воротник пальто, смотрит на него через плечо и мельком улыбается. Здесь Донхек ловит себя на догадке, что, возможно, он делает это нарочно: каждый чертов раз забывает покупать лимоны. Возможно, он проверяет, на сколько еще таких дней у Донхека хватит терпения, прежде чем он взорвется окончательно. И в этот момент Донхек думает, что он ненавидит Марка. Основательно, в самом корне своей сущности, он родился и ненавидел Марка еще за двадцать лет до того, как они познакомились. – Я вот подумал, – Марк уже собирается выходить – связка ключей на пальце, зонт подмышкой, аккуратно уложенные черные волосы, – может, мне начать целовать тебя на прощание? У Донхека в легких взрываются Помпеи от возмущения. – Только попробуй. / Ожидаемо Марк забывает лимоны. – Прости, – он совсем не выглядит виноватым, в его глазах безразличие, одно, второе, третье, все наслоились друг на друга, слиплись, невкусный крем на дешевом сухом бисквите. – Может, ты сам за ними сходишь? – Ты же знаешь, что я не выхожу из дома. Марк шумно выдыхает, почесывая висок. – Ты давно со мной, твои обидчики давно получили по заслугам, тебе ничего не угрожает, почему бы… – он поднимает на Донхека очень осторожный взгляд. – Почему бы не начать?.. Донхек упирается ладонями в подоконник за своей спиной и вздыхает, опуская голову. Сколько раз они обсуждали это, в деловых обстоятельствах, в вынужденных, в интимных, наедине, – а Марк так ничего и не понял. Донхек не чувствует себя в безопасности. Особенно в этой квартире и рядом с Марком. Особенно после того, как он собственной персоной взглянул в глаза тому, кто меньше года назад заказал охотника за донхековой головой. Теперь все не так – но Донхеку нужно вытерпеть это. Нужно вытерпеть Марка, за которым он должен быть, как за каменной стеной, но в итоге все заканчивается лишь тем, что они ссорятся из-за лимонов, и с Донхека спадает даже та ничтожная вуаль защиты, которая была. – Можешь водить меня за ручку, – язвит он и, агрессивным рывком швырнув на табуретку кухонное полотенце, уходит прочь, нарочно толкая Марка плечом. / Марк никогда не приходит извиняться, даже если знает, что сам виноват. За восемь месяцев, что они вместе, Донхек узнает слишком много его привычек, которые больше всего на свете хотел бы забыть и не вспоминать никогда. Он всегда, черт побери, оставляет следы от пены для бритья на раковине. Забывает возвращать в холодильник сок, и тот под прямыми солнечными лучами превращается в кисель. Отвратительно вкусно готовит, и Донхека это раздражает. Еще много всего можно было бы перечислить, но Донхек убеждается, что именно лимоны становятся чертовым камнем преткновения в их шатком и совершенно неубедительном со стороны браке. Кто знает, как бы все сложилось, если бы они не познакомились на первом курсе университета, не столкнулись плечами в толпе, если бы Донхек не влюбился в Марка с первого взгляда – господи, сейчас об этом даже вспоминать смешно, – в такого образцового и послушного Марка из глубоко религиозной семьи, отличника, гордость университета, любимца всех преподавателей. Конечно, за Марком ошивалась толпа из девушек, а Донхек был где-то на задворках, но ему никогда ничего и не нужно было. Он тоже был вполне себе влиятельным, сыном известного отца, наследником семьи, которая повсеместно была на слуху в Сеуле. Только это ничего не меняло, потому что Донхек все еще старался жить жизнью кого-то обычного, мальчика без привилегий и каких-либо гарантий на будущее. И у него получалось, правда получалось, пока его отец не попал слишком крупно и неотвратимо на деньги, поставив под угрозу и важный государственный проект, и благополучие их семьи, и жизнь своего единственного наследника. Кто-то однажды сказал (может, сам бог, Донхек Библию не читал, не дорос до нее), что именно дети расплачиваются за проступки своих родителей. Что же, если расплата Донхека – каждый раз наблюдать за тем, как Марк прихорашивается перед зеркалом в прихожей, застегивая доверху пуговицы на накрахмаленной рубашке, вдевая в манжеты запонки, намазывая губы бальзамом, – лучше бы тот чертов наемник успел выполнить свою работу. Когда они с Марком ссорятся (а это почти каждый день), то всегда забывают мириться, – произошедшее они просто замалчивают, затаптывают, оставляют крошками на полу в углу их совместной кухни. Впрочем, Донхек ненавидит и это слово тоже. Совместный. Иногда он зол на Марка настолько, что готов начать истерически расклеивать по дому неоновые стикеры с надписями. Это мой тостер, это моя бритва, это мои носки, это мой ланч в холодильнике, а ты сам себе готовь свою потрясающе вкусную еду, господи. – Займись счетами, пожалуйста, – устало вздыхает Донхек, кивая на стопку ненавистных бумажек на столе и вновь отворачиваясь к раковине, продолжая натирать до блеска сковородку. – Понял-принял, – Марк, тихо шмыгнув носом, снимает с кармана рубашки очки, достает оттуда же ручку и садится за стол, включая маленькую лампу. Минут через десять, когда Донхек успевает перемыть даже палочки и кружки и сейчас расставляет все по тумбочкам и раскладывает по ящикам, Марк как-то озадаченно вздыхает. – Слишком много за электричество. Чем ты тут днями занимаешься?.. Донхек не хочет огрызаться, но это выходит само собой. – Включаю поочередно свою коллекцию вибраторов. Марк не сдерживает смешка, не поднимая взгляда от платежек. – Разве они не на батарейках? Донхек закатывает глаза и, вытерев руки бумажным полотенцем, вылетает из кухни, предпочитая в следующий час принимать ванну. Там он вновь рассуждает о том, что осталось чуть больше шести месяцев их так называемого контракта – и все наконец закончится. Донхек сможет развестись с Марком, забыть его навсегда, как самое темное пятно на всей своей недолгой жизни, и наконец начать все с чистого листа. Без страха выходить на улицу, без призраков прошлого, следующих без конца по пятам. Марк оказался именно из той категории парней, которую Донхек всегда ненавидел: такие как он с пренебрежительным видом заказывают в дорогих кофейнях латте на безлактозном молоке, покупают и читают от корки до корки каждый выпуск Men’s Health, а еще спорят с незнакомцами на интернет-форумах. Марк однажды сообщил ему, еще в первые недели их совместного проживания, абсолютно осознанно и спокойно: – Я знаю, что ты меня ненавидишь. Донхек вздыхает, откидывая голову на бортик ванной и позволяя горячей пенной воде медленно накатывать на голые плечи. На его руках царапины от ножа, на коленях – невесть откуда взявшиеся синяки. Он очень скучает по пониманию, по объятиям, да даже по прикосновениям – хоть каким-нибудь. Когда они с Марком в последний раз касались друг друга не чтобы подраться, это было еще на третьем курсе, они тогда якобы встречались – тайно, потому что Марк скрывал и от семьи, и от всего своего окружения. До сих пор иронично, как в итоге все обернулось так, что семья от него отреклась, а он начал новую жизнь и практически сразу целиком ее для себя обеспечил. Полтора года брака с Донхеком, единственная обязанность – обеспечивать ему комфортное и безопасное существование, охранять его, если угодно. Дальше – расчет, развод и прощание навсегда без всяческих сожалений. С охраной Донхека Марк справляется на отлично: если они заказывают пиццу или любую другую доставку, курьера всегда встречает он, рассчитывается и вежливо желает хорошего дня; любыми коммуникациями с внешним миром занимается тоже он, пока Донхек озадачен лишь бытом и саморазвитием. Днями он читает книги, посещает онлайн-вебинары, работает на дому с психотерапевтом – единственным человеком, кроме Марка, которому позволено бывать в этой квартире. Донхек – далеко не редкая птица, запертая в клетке, но из-за всех этих ограничений он чувствует себя именно так. Когда он выходит из ванной, переодетый в чистую, хрустящую после стирки пижаму, Марк лежит на их совместной широкой кровати и пьет из белой кружки кофе, расслабленно глядя в экран айпада. Донхек знает, что он уставший и некрасивый, с мокрыми, торчащими во все стороны волосами, и сейчас он меньше всего настроен на разговоры. Он молча подходит к своей половине кровати и ложится, двигаясь на самый край и отворачиваясь от Марка. Не спасает – никуда не сбежать от полупрозрачного запаха его парфюма, успевшего порядком выветриться за день. Донхек ненавидит тот факт, что способен различить этот аромат среди тысячи остальных. – Я оплатил счета, – будничным тоном сообщает Марк, отпивая еще немного кофе. – Другие пожелания будут? Тяжело вздохнув, Донхек поворачивается к нему и приподнимается на одном локте. – Возможно, все было бы по-другому, если бы мы с тобой спали. Марк хмурится скептически. – Ты из тех, кто верит, что секс способен решить все проблемы в отношениях? Он даже не смотрит на Донхека, продолжая читать какую-то статью, и его непоколебимость выводит из себя просто до чесотки. Конечно, он не хочет Донхека. Никогда не хотел. Но он сам пошел на этот уговор, согласился, когда Донхек от отчаяния предложил, ведь ошибочно считал, что во всем мире мог доверять одному только Марку. Иронично, но только это и оказалось правдой. То есть, он ненавидит Марка, все в нем, каждую его привычку, каждую черту, – но лишь в нем единственном еще ни разу не засомневался. – У нас нет никаких отношений, – грубо отбрасывает Донхек, – кроме тех, что записаны в договоре. – Ты давно сжег бы его, правда? – усмехается Марк. – Если бы он не был заламинирован. В ответ на это Донхек ничего не говорит и только вновь отворачивается от него. – Спокойной ночи, – от Марка пахнет кофе, парфюмом, их совместным (единственным, что у них есть совместного) шампунем и какой-то глубоко зарытой обидой. Иногда Донхек задается вопросом: неужели он совсем ничего не чувствует? Очевидно, так и есть: мало что можно понять по выражению его лица, когда они ссорятся или обсуждают что-то серьезное, что не терпит отлагательств. Похоже, он просто поставил себе за цель перетерпеть. Переждать этот шторм. Еще семь месяцев – и все закончится. Зима, весна, лето, осень, снова зима… сезоны меняются, а между ними с Донхеком ничего не оттаивает, потому что они оба этого не хотят. И в какой-то роковой момент в Донхеке все накаляется. – Чертовы лимоны! – едва вымытая тарелка летит на пол, разбиваясь на осколки, и Марк прибегает на грохот. – Что случилось? – он замирает в проеме. – Ты не покупаешь их нарочно, – Донхек рывком оборачивается к нему, – чтобы позлить меня. – Что ты имеешь в виду? – хмурится Марк и неуверенно шагает в кухню, осторожным взглядом изучая крупные осколки под донхековыми ногами. Донхек отшатывается и пятится назад, упираясь одной ладонью в столешницу. Психотерапевт предупреждал, что могут быть подобные срывы, – особенно после того, как они начали следующий этап приема медикаментов, – но Донхек не думал, что это все будет настигать его настолько внезапно. Кровь вскипает, в голове все мешается, хочется громко кричать и вместе с тем – осесть на пол и рыдать, никого не стесняясь. Если бы он ненавидел Марка хоть вполовину не так сильно, он бы прямо сейчас бросился ему в объятия и расплакался у него на плече. Но он сохраняет расстояние, глядя на Марка исподлобья, как дикая кошка, испуганная, загнанная в ловушку охотником, и шумно дышит сквозь приоткрытые губы. Марк протягивает ему бледную ладонь. – Донхек, пойдем, – спокойно говорит он, – ты поранишься. Донхек только молча качает головой. – Предлагаешь нести тебя на руках? – уточняет Марк, по-прежнему не опуская ладонь. – Не трогай меня. – На полу осколки. – Я вижу. Марк молчит, его дыхание тоже сбивается, они оба дышат шумно несколько секунд, прежде чем Марк, громко цокнув языком, подлетает к Донхеку и, легко подняв его на руки, забрасывает себе на плечо, целенаправленно вынося из кухни. Донхек даже не успевает понять, что произошло, только вскрикивает от удивления, а следом вновь заходится рыданиями – как раз в момент, когда его укладывают на постель, и у него получается спрятать лицо в подушке. Марк никуда не уходит. Он садится рядом. Долго молчит. Тянет вперед ладонь – и. Его пальцы дрожат, касаясь донхековых волос. Донхек смотрит на него снизу вверх, сквозь собственные ладони, которыми закрывает заплаканное лицо. Затем додумывается подвинуться к краю кровати и посмотреть вниз, – у Марка лодыжка в крови. – Ты порезался. – Ничего, – Марк даже не прослеживает за его взглядом. – Не надо строить из себя героя, ты не для этого здесь. – А мне кажется, что именно для этого, – спокойно отвечает Марк. – Тебе стало лучше? Принести твои таблетки? Донхек только качает головой и отворачивается, вновь вминая лицо в подушку. / – Я купил лимонов, – доносится из прихожей и, кажется, заставляет донхеково сердце пропустить удар. Марк снимает свое длинное черное пальто, моет руки, заходит в кухню, предварительно взяв из коридора бумажный пакет с продуктами. Сам раскладывает все по полкам в холодильнике, пока Донхек режет салат, и, закончив, обеспокоенно смотрит на него. – Тебе уже лучше? – Угу, – Донхек не поднимает взгляда. – А что? – Ну, у тебя был приступ… чего-то, – неуверенно напоминает Марк. – Если ты помнишь. Донхек тяжело вздыхает. – Теперь ты будешь относиться ко мне, как к больному? – Нет, я- – Марк, – он откладывает в сторону нож и закрывает глаза. – Дай мне лимоны. Донхек не смотрит, но в точности воспроизводит у себя в голове алгоритм его поведения: сначала он озадаченно хмурится, затем неуверенно пятится к холодильнику, открывает дверцу, достает оттуда маленький эко-контейнер для фруктов, и через несколько секунд Донхек ощущает его шероховатую поверхность в своей ладони. Забирая контейнер из чужой горячей руки, Донхек отходит к окну, распахивает его настежь и по очереди швыряет лимоны в ночную пустоту. / – Знаешь, а ты можешь уже проваливать отсюда, – не выдерживает Донхек, когда Марк вновь делает ему какое-то замечание по поводу счетов за квартиру. – Нет, серьезно. Я заплачу тебе, даже двойную сумму. Только чтобы ты больше никогда не попадался мне на глаза. Чего он ждет меньше всего, так это того, что Марк согласится. У Донхека – дежавю, бросающее его в тот самый день, когда они ставили злосчастные подписи на бумажке в загсе. Кольца, шампанское, смазанный поцелуй для камер. Все наигранно и отточено, абсолютно без души и надежды на какое-то светлое будущее. Точно так же – сейчас: в день, когда Марк собирает вещи, на улице кошмарно льет, настоящий потоп, приходится заранее заказать такси, в городе пробки. Донхек стоит в дверном проеме спальни, сложив руки на груди, и молча наблюдает за тем, как Марк, абсолютно свободный Марк, получивший от него все до последней копейки еще за несколько месяцев до официального истечения контракта, Марк, которому больше не нужно напоказ носить обручальное кольцо, резкими отточенными движениями складывает в ровные стопки свои футболки, пуловеры, брюки, белье, – и забрасывает в чемодан. Он берет только вещи первой необходимости, дежурно сообщая, что ему нужно будет вернуться еще несколько раз. Он уходит, оставляя Донхеку свои ключи и не оборачиваясь на прощание. Донхек из окна наблюдает за тем, как он, молниеносно пробежавшись от двери подъезда под ужасающим ливнем, ныряет на заднее сидение такси, предварительно забросив в багажник чемодан. И все заканчивается. Первые несколько часов абсолютной тишины даже не кажутся уничтожающими. Донхек делает зарядку, пытается смотреть сериал, слушает музыку, протирает пыль с вазонов и полок, спит. К вечеру становится как-то непривычно, что никто не звонит и не уточняет, что купить в супермаркете по дороге домой. Купи ты уже чертовы лимоны. Донхек понимает, что все выходит из-под контроля, когда ровно в восемь вечера (время, в которое Марк обычно возвращается с работы) он стоит над плитой, где активно что-то кипит, жарится, вкусно пахнет специями, и оборачивается к двери, на автомате оповещая: – Ужин почти готов. После этого Донхек ничего не ест трое суток. Он пьет двойную дозу таблеток, хоть и врач ему этого не назначал, и спит, по ощущениям, больше двадцати часов. Когда он засыпает, идет дождь, когда просыпается – тоже. Соседняя половина кровати холодная, пустая, постель осторожно застелена. Не пахнет знакомым парфюмом. Да вообще ничем не пахнет, кроме одиночества, паразитирующего, проедающего насквозь внутренности. В один вечер Донхек заставляет себя сходить в душ, где мастурбирует, чтобы что-то почувствовать. Горячая вода течет по плитке, по дрожащим плечам, Донхек сжимает себя крепче и до боли закусывает костяшки пальцев, не сразу понимая, что плачет. Когда он выходит из ванной, то ощущает пустоту в каждой клеточке своего тела. В квартире все еще тихо – и так теперь будет всегда. Что он наделал. / Дожди прекращаются к пятнице, снова становится тепло, хоть и по-прежнему хмуро. Донхек уже не плачет, но и облегчения особого не чувствует, даже наоборот – ему пусто, сухо, никак. Он смотрит какой-то второсортный фильм и едва ли понимает половину, открывает форточку – слышать детские голоса со двора, чтобы не чувствовать себя одиноким. А один раз – и он ненавидит себя за это – он нарочно засыпает на подушке Марка, которая еще едва-едва хранит его запах, и почти ревет снова, вжимаясь лицом в серую наволочку. Звонок телефона в воскресенье – и правда какое-то воскрешение. Донхек, закончив с утренней растяжкой и душем, только-только начинает сушить полотенцем волосы, когда: – Я заеду через полчаса, можно? – спокойным голосом уточняет Марк. – Я в прошлый раз совсем не взял летней одежды, а потеплело резко. Донхек дежурно бормочет в ответ что-то неразборчивое, бросает трубку и закусывает костяшки пальцев. Внутри что-то закручивается в тугую спираль, ноет и не отпускает. Все те полчаса, что он ждет Марка, меряя шагами квартиру, кажутся целой вечностью. Звонок в дверь – секундная остановка сердца. Донхек нарочно не идет открывать сразу, чтобы не выдавать того, как он ждал. Марк уже без пальто, в одном джемпере, он спокойным тоном здоровается и спрашивает разрешения войти. Донхек только закатывает глаза и пропускает его, уходя на кухню, чтобы налить себе стакан воды. Пока он пьет, Марк успевает разуться и вымыть руки, а потом несколько минут копошится в спальне, – очевидно, достает и складывает ту самую летнюю одежду, за которой пришел. Донхек не сдерживает интереса и, допив, идет следом за ним, останавливаясь в дверном проеме спальни. Дежавю – уже во второй раз он наблюдает так за Марком, собирающим вещи, чтобы снова уйти навсегда. Марк заканчивает молниеносно быстро – а Донхек-то всегда думал, что у него непомерное количество одежды, – и одаривает оценивающим взглядом небольшую стопку на стуле. Затем поднимает этот самый взгляд на Донхека – и смотрит уже вопросительно. – Ничего, – качает головой Донхек. – Просто жду, пока ты уберешься отсюда. Да закрой же ты рот. Марк только усмехается и мимолетно оборачивается на комнату. – Ты не забываешь принимать свои таблетки? – А что? Боишься, что меня уволокут в психушку? Конечно, Марку легко рассуждать о том, что никогда не происходило с ним самим, легко раздавать советы. Пей таблетки, почаще говори с психотерапевтом, старайся начать выходить на улицу дальше двора, ну же, Донхек, это проще, чем ты думаешь! – Знаешь, – тяжело вздыхает Марк, – куда тебе нужно? – Ну, – Донхек с вызовом приподнимает подбородок, – удиви меня. – Не в психушку, – Марк одним рывком забирает со стула стопку одежды и направляется к выходу, – а в чертов лимонный сад. Донхек, которого он демонстративно отпихивает плечом, провожает его взглядом в лопатки: – Гениальный выпад, Марк Ли, десять из десяти, – фыркает он, по наитию ступая следом за ним по коридору, – на своих форумах для зануд вычитал? Марк оборачивается к нему так резко, что Донхек неосознанно вздрагивает, застывая на месте. Чужие руки, держащие небольшую стопку одежды, заметно ослабевают, и Донхек пользуется этим моментом, чтобы перехватить вещи и вырвать их из марковых ладоней, остервенело швыряя на пол. Кто-то когда-то сказал (и это явно был не самый умный и опытный человек), что каждый брак должен пережить свой собственный период войны. Тот, когда деретесь так, что выбиваете в квартире стекла и ломаете двери. Тот, когда один плачет в душе, а другой курит в распахнутое окно на кухне. Тот, который заканчивается точно так же, как сейчас заканчивается перепалка Марка и Донхека. Поцелуем. Донхек не успевает понять, как Марк, небрежно пройдясь ногами по собственной одежде на полу, хватает его за руку и тащит за собой обратно в спальню. – Ты абсолютный идиот, Донхек, – там говорит он, обхватив его лицо своими горячими ладонями. Донхек ничего не отвечает и сам подается вперед, впиваясь в чужие губы. Марк пугает его тем, как самозабвенно целует в ответ, как глубоко и сильно, не жалея, с одного плеча стаскивая донхекову футболку и крепко впечатываясь в беззащитную и пахнущую мылом кожу пальцами. Донхека толкают на постель, он чувствует, что сходит с ума – плевать, по-настоящему или фигурально, – когда сжимает в руке волосы Марка, который склоняется к его шее и целует, кусается, одновременно разводя ладонью в стороны его бедра. – Как давно ты хотел это сделать? – вырывается из Донхека вопрос, пока Марк берется обеими ладонями за его талию и заставляет его соскользнуть ниже по мягкой подушке, ложась. Марк снова наклоняется, целуя его за ухом. Он все еще пахнет их шампунем. Неужели купил себе такой же? – С нашей самой первой встречи, – и он не позволяет удивленному выдоху сорваться с донхековых губ, затыкая их новым поцелуем. И Донхека все равно крепко удерживает в тисках, не отпуская, мысль о том, что Марк действительно хотел его все это время, все эти пять лет, с первого курса университета, но ни разу не позволил себе никоим образом это проявить. Он не намекал, не лез, не трогал Донхека, потому что знал, что его желание никогда не станет взаимным. Ведь, пусть Донхек и был влюблен в него какое-то время, он быстро перегорел. Все прошло, а осадок и вовсе сменился куда более страшными вещами. – Можно? – даже сейчас спрашивает Марк, прежде чем забраться ладонью под резинку его домашних шорт. Донхеку кажется, что он готов потерять сознание, и он только заторможено кивает в ответ. Марк обхаживает его, медленно раздевает, заботливо расцеловывает по всему телу, не давая возможности даже выровнять дыхание. Донхек жадно глотает воздух, теряется в ощущениях, которых слишком много, чтобы было возможно вытерпеть. Марк, похоже, выплескивает все, что у него к Донхеку копилось эти долгие-долгие годы взаимной (как Донхеку казалось) ненависти. Их поцелуи продолжительные, глубокие и сладкие, такие, какими не были никогда. Под локтями, лопатками и бедрами мнется постель. Руки дрожат, кружится голова. Донхеку кажется, что он куда-то проваливается, он не чувствует своего тела, – оно все покрывается налетом дрожи от того, как Марк, невесть когда успевший раздеться, ласкает его, практически заставляя Донхека плакать от невозможности больше ждать. Все эпизоды их ссор, вся разбитая посуда, все оглушительно громко захлопнутые двери, – все это собирается у Донхека где-то в солнечном сплетении и взрывается мелким-мелким конфетти. Марк поочередно целует донхековы дрожащие щиколотки, пока берет его на их постели, заставляя Донхека несдержанно стонать и кричать, царапая чужие предплечья, спускаясь на запястья и ладони, крепко держащие его за талию. – Марк, пожалуйста, – сквозь стоны и слезы еле выдыхает Донхек, когда чувствует, что близок к разрядке. Глаза застилает туман, все тело словно плавится, и он вздрагивает, когда Марк тянется к нему рукой, чтобы вытереть большим пальцем его мокрые щеки. – Когда мы закончим… – он обрывается, потому что Марк толкается в него слишком резко и в качестве извинения тут же оставляет на левой щиколотке очередной поцелуй. Донхек всхлипывает, сжимаясь и чувствуя, что он уже совсем близок. – Когда мы закончим… оставайся. Марк крепче сжимает в ладони его лодыжку. – Хорошо, – шепчет он в последние секунды перед оргазмом. – Хорошо. / Донхек засыпает до самого вечера, и, когда просыпается, у него на животе и бедрах засохшие следы чужой спермы, а соседняя подушка пустует. Он испуганно вздрагивает и подрывается на постели, тут же жалея об этом, – вся нижняя часть тела отдает разрядом ноющей боли, даже несмотря на то, как тщательно Марк его подготавливал. – Марк? – негромко зовет Донхек и вздыхает с облегчением, когда из ванной доносится шум воды. Через несколько минут у него получается встать, натянуть шорты, взглянуть на себя в зеркало: он взъерошенный, заспанный, его шея и ключицы изувечены алыми следами, и по всему его виду можно безошибочно прочитать, чем он сегодня занимался. Он не может сказать, что ему это не нравится. Он не знает, что будет дальше, о чем они поговорят и как, когда Марк выйдет из душа, и они вновь столкнутся лицом к лицу. Донхек не знает ничего, но Донхек замечает: кипа чужой одежды убрана с пола в коридоре и аккуратно разложена на стуле в комнате, маркова обувь в прихожей стоит на полке комода, а не небрежно валяется на полу, а в пиале посреди обеденного стола на кухне лежат свежие ярко-желтые лимоны.

сколько нам вдвоем дышать бесконечно только нам одним решать мы на лезвии ножа навсегда