Старые кассеты

      Весна начиналась хорошо, пока одно обстоятельство резко все не подкосило. Прямо как ту старую дверь в заброшенном здании.       Творческий кризис, мать вашу.       Что же пошло не так и в какой момент Ларри настигла такая хандра, что он просто напросто забыл, что такое рисование? Нет, он до этого далеко не каждый день чиркал, но хотя бы редкие зарисовочки у него проскакивали, внося в жизнь маленькую галочку под названием «маленькое-саморазвитие-или-хотя-бы-не-деградация». Да и идеи с тем самым приливным, когда тебя в один миг от мысли в голове накрывает волной вдохновения и ты не взирая на все дела, уроки и даже на то, что ты буквально стоишь у светофора и тебе бы по-хорошему надо перейти дорогу, продолжаешь стоять и записывать мысль, пришедшую тебе в голову, или быстро зарисовывать её еле пишущей ручкой на чеке из супермаркета, из которого, собственно, шёл. И после этого такое приятное окрыляющее чувство накрывает, даже руки дрожат от приятного возбуждения. А когда его нет ни неделю, ни две, а целый месяц, ощущаешь себя беспомощно и бездарно, будто целое море в один момент превратилось в жалкую лужицу. Так и ощущал себя Ларри, которого резко покинули все идеи. И это правда сказывалось на нем нехорошо. Заметно нехорошо.       — Ха-ха, да! Лар, а ты что думаешь? Ларри? — Сал ткнул друга в бок, надеясь до него наконец-то достучаться. Это уже не первый раз когда они все вчетвером стоят в школьном коридоре, о чем-то весело болтают, а Джонсон, запихнув руки в карманы, задумчиво разглядывает пол, испачканный следами кроссовок. И ладно бы это было не так часто, но буквально уже две недели! — Ларри, приём, время вернуться в школу Нокфелла!       — М? — Он, всё же, отозвался на сказанное другом, немного оживившись и подняв взгляд замученных, усталых карих глаз на него.       — Всё в порядке? Ты выглядишь довольно усталым, — Сал правда был обеспокоен. Ларри, вечно открытый, шутящий свои глупые, но смешные до боли в животе шутки, рассказывающий байки о чёрном гробике на колёсиках и прочей дребедени, уже очень долго не делал этого. А если так происходит, значит, случилось что-то нехорошее, о чем он по непонятным причинам умалчивает, пребывая, видимо, в партизанском отряде.       — Да, все хорошо, — и ведь до сих пор молчит. Такого никогда не было! Если его что-то гложило, то он без каких-либо затворов рассказывал это лучшему другу, или хотя бы кому-то из компании, если, конечно, те не были против. Но о таком даже не думали. Тут царила атмосфера комфорта и доверия к друг другу. А тут что-то совсем изменилось. Сал пару секунд взволнованно поглядел на него, пытаясь понять как узнать причину проблемы и стоит ли делать это сейчас. Может, стоит поговорить потом ещё раз? Может. Если сработает. Сдавшись, Фишер тяжело вздохнул, подергивая конец рукава своей кофты, явно нервничая от сложившейся ситуации, и перевёл взгляд обратно на остальных.       — Так, о чем мы говорили?       И бороться с этим пытались не только ребята, но и кое-кто ещё.

***

      — «Ларри, ты какой то изнеможенный в последнее время. Я уже не в первый раз спрашиваю. Что случилось? Ты можешь мне доверять, правда», — Трэвис набирал сообщения, почти не попадая по буквам, и помогала только автозамена. Без неё бы вышло точно несвязное предложение. Кролик подаренный новым… Эм. Другом? Да, пока другом, но успевшим стать уже близким. В общем, плюшевое коричневое недоразумение, но, до желания оторвать ему ушки, милое существо, лежало совсем рядом с ним, всё ещё источая запах того одеколона. Въелся как кислота в него, хотя от этого и лучше.       — Всё в порядке, Трэв. Честно, — Джонсон зевнул, откладывая телефон. Пропажа идей и вдохновения загнала его в такую яму рутины и потери красок с ощущением ничтожности, что это даже удивляло его самого. Он злился на себя и на то, что ему в голову абсолютно ничего не идёт. И ничто не приводит хотя бы капельку вдохновения и того чувства в его жизнь. Это действительно ужасно для творческого человека, как не крути. Ни к чему другому не тянет и в голове будто пустота. Ларри накрыл лицо руками, недовольно сопя, и, даже как то тихо проскулив, впиваясь немного отросшими ногтями в кожу. Господи, как раздражает эта беспомощность.       Бздыньк.       Он отвлёкся лишь на сообщение Фелпса. Это единственное, на что он сразу обращал внимание, даже в своих приступах задумчивости. Словно как сигнал какой-то.       — «Не ври мне или хотя бы себе. Ты в школе ходишь с лицом кирпича, даже твоих подколов не слышно. Что случилось? Я правда волнуюсь за тебя, каменная рожа, блин», — может, для попытки узнать что случилось немного грубо, но это в стиле Трэвиса. И почему-то вот именно ему и хочется излить всю слякоть из своей жалкой, сдувшейся душонки, чтобы снова наполнить её светом. Конечно, своим друзьям он доверяет, но Трэвис это что-то другое. Более особенное, к нему будто тянешься.       — «Понимаешь ли…» — Ларри думает, как начать. Но после одного слова пробку будто срывает, и он потоком пишет и пишет, изливая всё, что тяжким грузом скопилось в голове и душе. Он строчит и строчит. Путая буквы в словах, пропуская запятые, но он смог открыться! — «Я правда чувствую себя не очень. Я совсем потерял идеи и вдохновение. Как бы это глупр не звучало, мир будто краскт потерял. Я не знаю что со мной, это угнетает меня и я боюсь, что с этим станет хуже. И знаешь теперь об этом только ты. Мне кажется что меня не поймут и мне не нужна конкретная помощ. Оно придет само, нужен лишь толчок».       — Ох, — Трэвис не может сдержать тяжёлый вздох, сочувствие и ещё выше скокнувшее беспокойство, уже чуть ли не на голову ему запрыгнувшее и скачущее сверху, злорадно хихикая. Дак ещё и в сердце кольнуло, что это вообще? Это называется иметь человека, за которого волнуешься, Трэв. Собрав мысли в кучку и вспоминая, что помогло ему, когда он был загнан в угол, он пишет. Настолько искренне, насколько может и умеет Трэвис Фелпс. — «Увх. Это очень тяжело. Я это, всегда рядом, типа. Могу прийти всегда, если грустно там будет или совсем плохо. Даже ночью приду, обещаю!»       — «Спасибо тебе».

***

      В один момент это все просто становится действительно невыносимо, до желания разбить себе голову об стену под любимый металл, так же не помогающий абсолютно никак… Всё, финита ля комедия! Конец! Ебаная грань!       Хоть рви все волосы на голове и кричи, но Ларри срывается тогда, когда в очередной его тщетной попытки что-то нарисовать он ведёт линию плеч, перерисованную уже больше пяти раз, и она идёт куда-то косо в бок, ломаясь вместе с грифелем карандаша, который не выдержал такого натиска. Просто не смог.       Джонсон смотрит на это с минуту так, будто он только что увидел, как улетела в бездну последняя хорошая крупица в его жизни. Он сжимает карандаш в руке до того, что она начинает краснеть, и в миг отшвырнув его в сторону в небытие шкафчиков и кассет, агрессия и разочарование в нем нарастает. Он хватает измученный листок с недорисованным на нем человеком, и рвёт, рвёт и рвёт, на мелкие кусочки, которые не склеит даже самый искусный человек. На его глазах успели навернуться слезы, которые вот-вот пройдутся по щекам, оставляя мокрый след после себя. На столе мелкие бумажки, бывшие когда-то рисунком, и это оборванная ниточка. С красными глазами и дрожащими руками Ларри смотрит на срыв своих нервов и решает, что пора. Больше он так не может.       Время никогда не помеха, учитывая то, что он сам сказал, но реального звонка в два часа ночи Трэвис не ожидал никак. Особенно то в субботу, и особенно от Ларри, который обычно в это время пишет «спокойной ночи». И он жутко перепугался, когда услышал в трубке шмыгание носа и настолько угасший безэмоциональный голос Ларри, что его даже пробило мелкой неприятной дрожью.       — Прошу, можешь прийти сейчас. Ты мне очень нужен, — хрипло сказал Ларри в трубку, ожидая ответа.       — Хорошо. Скоро буду, — он, блять, не знал, как он это сделает. Просто не знал. Но он должен был. Сердце тягостно клокотало и словно наполнялось камнями. Тяжёлыми и холодными. Он натягивал на себя джинсы и толстовку, стараясь быть как можно тише, но при этом быстрее. Боже, чёрт его знает этого Ларри, лишь бы он там ничего не натворил с собой. Надо было раньше ему помочь хотя бы как-то, а не сидеть сложа руки. Но нет, надо было ждать, пока это все дойдёт до такого. Какой там путь к апартаментам… От церкви вроде недалеко? Успеет же за десять минут быстрым шагом, а то и бегом, спотыкаясь о камушки и ещё какой то мусор на дороге и остатки снега? Лишь бы побыстрее! Как же сложно, оказывается, волноваться за кого-то.       Трэвис тихо спустился с лестницы, ощущая такое напряжение, будто он стоит над медленно надвигающейся на него лавиной, которая укроет его снегом насмерть и просто не может пошевелиться. Только тут вот может. Ступеньки, видимо, решили сыграть по его правилам и ни разу не скрипнули. Отлично. Осталось лишь пройти в коридор, накинуть куртку и закрыть дверь. Всё ведь так просто?       Да ничего подобного.       Всё так и валится из рук, норовя выскользнуть на пол, чтобы Трэвис вообще остался без замка на двери с мышеловками под ней и на окне. Отец не пожалеет для такой цели раскупить их все в магазине и поймать наглую шестнадцатилетнюю крысу, которая пытается сбежать к другу среди ночи.       Но все проходит удачно, и даже закрытая дверь, и взятый с собой рюкзак, чтобы создать видимость ухода на учёбу, и заодно и захваченные пластыри с тумбочки, и бинты на всякий пожарный. Сердце хоть и тяжелое, но теперь стучит, как бешеное, пока Трэвис бежит, спотыкаясь, пару раз останавливаясь чтобы отдышаться, но бежит. Как же повезло, что есть задний вход и он лишь один в апартаментах, ведущий именно туда, куда ему надо. Со своим волнением Трэвис не церемонится, а сразу посылает несколько громких ударов в дверь, пытаясь попутно до конца восстановить дыхание.       — Тш. Весь дом разбудишь, — паника сваливается так же резко, как и появилась, когда перед ним стоит спокойный, но растрепанный Ларри в изляпаной маслом чёрной футболке, которая отдаётся знакомым запахом, и домашних широких штанах. — Не стой на улице, прохладно ещё.       — Т-ты блять меня напугал! — Трэвис может и хотел бы злиться или думать что это злость, но, по большей части, он сам понимает, что это разбушевавшееся волнение. Он сжимает руки в кулаки и, как бы было наверное ожидаемо, ударил. Но нет. Не ударил. А стиснул руками, обнимая и, кажется, даже слыша, как у Ларри хрустнула спина. Лучше уж так! Главное, что все хорошо, не считая этого его состояния. На пороге стоять и обниматься как-то не комильфо. Поэтому, получив ответные объятия за плечи и усмирив свой пыл, он проходит, а Ларри закрывает за ним дверь. В комнате темно. Лишь от небольшого старого ночника идёт синеватый свет. Ларри проходит к какой-то из тумбочек, на удивление вообще что-то видя, пока Фелпс с удивительной осторожностью ставит рюкзак недалеко от входа, оставляя куртку где-то в горе других вещей и, попутно привыкая к темноте, проходит к кровати, садясь на её край.       — Что предпочтешь, металл или что-то спокойнее? — Джонсон был абсолютно спокоен, и, такое ощущение, что все было в порядке. Но, всё же, в голосе есть те самые хриплые нотки.       — Спокойнее… Погоди, что? — но Ларри будто услышал только первую часть того, что он говорит, и проложил рыться в коробке с кассетами, перебирая самые старые, обвеянные пылью, которые в последний раз он доставал очень давно. Видимо, найдя нужную, он хмыкнул, слабо улыбнувшись, и сдул с неё пыль. Она для него точно что-то значит. Подойдя к проигрывателю, он открыл его и вставил кассету внутрь, нажимая только ему самому известные кнопки и настраивая там все, немного ссутулившись. В любом случае, за широкой спиной ничего не видно.       По комнате начинает расходиться приятная, спокойная, но немного унылая мелодия. Отчётливо слышно глухие барабаны, и поверх всё перекрывает то ли гитара, то ли какой-то клавишный инструмент. А может духовой? Не совсем понятно. Он вводит в такой приятный транс и заставляет растечься по кровати, заползая на неё дальше, к самой стене, попутно снимая кеды. А то негоже на чужую кровать в ботинках, все же, рамки приличия есть. Голос исполнителя немного замедленный. Это все вводит в такое спокойствие.       Ларри, видимо, в своём состоянии вообще потеряв какое-либо стеснение, заползает на кровать, спокойно ложась на Трэвиса. Голова покоится у него на груди, и он прикрывает глаза, чувствуя полное умиротворение и отхождение всего плохого. В душе гуляет ветер, отнюдь не прохладный и не буйный, заставляющий промерзнуть. Такой даже немного тёплый.       А Трэвис лишь недоумевает, но даже не думает попросить встать или убрать его самому. Ему так спокойнее, и руки, даже немного ослабшие, тянутся к тёмным спутанным волосам, чтобы перебрать их рукой и почувствовать запах шампуня. Правда, одну руку у него перехватывает их владелец, сплетая пальцы замком.       А в комнате все так же темно и играет музыка, обволакивая и забирая себе всё то плохое, что копилось этот месяц у Ларри, и погружая, как в воду, в спокойствие Трэвиса. Ларри задирает голову назад, чтобы увидеть пришедшего друга, посмотреть на него глазами полных безмятежности и даже какой-то ласки. Он правда пришёл! И эта мысль даёт все больше поводов, чтобы понять, что он не так уж безнадёжен. Ведь пришёл бы Трэвис среди ночи к безнадёжному? Конечно нет.       Всё это размышления среди разбросанных вещей и полумрака рассеивающегося лишь ночником и Трэвисом, который стал для него своим небольшим источником никому невидимого света, подкрепляет слабый поцелуй в лоб.       Листки повсюду и даже на кровати? Может, попробовать снова? Ведь полумрак не помеха, когда слабая искорка горит и еле надвигающиеся волны пытаются наступить? Ларри осмеливается дотянуться до карандаша и осторожно убрав руку из «сплетения» к себе на ключицы так, чтобы она его как-бы обнимала, он берет менее смятый листок, с карандашом, до которого он еле дотянулся и начинает. С замиранием сердца начинает. А волны все накатывают, заставляя его изображать на картинке родные черты с растрепанными волосами и глубокими глазами. Он вырисовывает штрихи, готовый вскрикнуть от снова накрывающего его чувства.       И ведь даже недурный итог. Ларри широко улыбается, пихая Трэвису в руку листочек и задирает голову обратно. И искренне готов запищать как самый счастливый человек, когда Трэвис улыбается глядя на рисунок, а после на него, и повторно целует в лоб, и тихо, боясь нарушить эту тишину, шепчет:       — Спасибо.

***

      Трэвису правда очень удобно, пока Ларри сидит у него на ногах, уткнувшись носом в плечо и обнимает слабыми руками. Будто не они с этим же Фелпсом когда-то до крови на костяшках бились. Это было так давно, это незачем вспоминать. Вроде выглядит таким опасным, когда злится вообще жутко скалится, а тут… Совсем не сравнить.       Пластинка не закончила играть, но для них двоих стала будто как-то тише. Так тепло и вовсе ничего не тревожит, а Ларри хочется все больше вжаться, буквально раствориться в нем, как дым сигарет в воздухе, чтобы всегда было так и никак иначе.       — Ты мне так и не ответил. Позвал меня, чтобы послушать музыку? — тихонько усмехнулся Трэвис, перебирая пряди волос, сложившихся на спине уже, видно, «передруга».       — Вовсе нет, — негромко, почти ему в шею ответил тот, лениво поднимая голову и глядя все ещё уставшими, но уже по-другому, глазами. Он глупо улыбается, складывая свои руки Фелпсу на щеки. — Я решил, что мне надо собрать всё, что меня вдохновляет в одном месте. Тёмные ночи, музыка, комната с этим творческим беспорядком, это всё было. Не хватало тут лишь тебя.       Искреннюю речь надо красиво завершить поцелуем. И Ларри правда хотел сделать так, но, лишь приблизившись к его лицу, он резко отстранился, закрыл рот и нос ладонью.       — А-ачхи! — уже было слышно хихикание Трэвиса.       — Если бы этого не случилось, это был бы не ты, Ларри, — он улыбается, сам подтягиваясь к нему, и легко, без страсти целуя, робко и нежно, на удивление, он так умеет. И пускай старый ночник дальше освещает их, пока они теряются в друг друге и музыке со старых кассет.