Твоей прекрасной юности момент

      Сёма и Оля ждут меня на «Пролетарской». Я пишу Сёме, когда запрыгиваю в автобус на своей, и минут десять еду в одиночестве. Это очень странная ебола. Нервно настукиваю ладонями по коленям партию из песни, которую репетировали с группой на днях, отсчитываю ритмы до момента, когда двери автобуса откроются на той самой остановке. И вроде что-то неизвестное, пронзительное тянет в груди — со своим старым народом я нечасто теперь куда-то выбираюсь, вся наша тусня сводится к теме музыки. Мы иногда гоняем на концерты, говорим о новых релизах, ипишках, звучании. О чем мне говорить с Семой и Олей? Нервничаю. Ровно до тех пор, пока они не появляются в салоне. Причем Оля садится рядом, а Сема встает к нам лицом, держась за поручень. Оба такие по-идиотски радостные, будто им сегодня фортануло что-то крупное. — День добрый, — протягивает мне руку Сёма. — Привет, — жму ее и киваю по-весеннему сияющей Оле. Оля, как и вчера, очень классная. Чем больше на нее смотрю, тем больше она мне нравится. Я уже привык постоянно зависать с девчонками в школе, но все равно немного смущаюсь того, что она чуть младше, а мне еще и английским с ней заниматься. Гоша с утра на перемене уже поржал и поулюлюкал, особенно когда увидел ее фотку. У нас обоих серьезных отношений с девушками-то еще ни разу не было, только на дискотеках танцевали, точнее, я танцевал. Ну и так, развлекался немного по-мелочи. Гоша до одиннадцатого класса интересовал только пацанов, и то как мишень для доебок. А за лето вытянулся, окреп, веса набрал — теперь никто в открытую не прикапывается. Оля улыбается и заправляет персиковую прядку за ухо. Снова эти ее веснушки прикольные, но теперь еще замечаю, что они нарисованные. Ну вот, не знаю, о чем говорить. Перевожу взгляд на Сёму. Что-то определенно изменилось в нем с тех пор, как мы столкнулись коленками в автобусе. Украдкой разглядываю его, стараясь не пялиться, но очень быстро понимаю, что. Он больше не похож на гопника. Он в черной куртке, которая сзади чуть длиннее и достает почти до икр, а еще его шапка… Такая короткая и смешная, что даже уши не прикрывает. Штаны какие-то слишком модные для чисто пацанских, на ногах новые черные кроссы. В ухе у Сёмы серьга с маленьким крестиком, из-под куртки чуть выглядывает блестящая на шее серебряная цепь с замком. Поворачиваюсь опять к Оле, чтобы лишний раз не пялиться, пацаны этого не особо любят. — Ржачные носки, — улыбаюсь ей, кивая на полосатое нечто в цветах радуги, выглядывающее из-под подвернутых широких штанин. — Ага, это Сёмкины. — Вы встречаетесь? — вырывается само, я едва держусь, в ужасе, чтобы не прикрыть рот ладонью. Хотя, с другой стороны, что такого, должен же я знать. Мало ли, хочу к Оле подкатить или еще что. — Кто, мы?! — прыскает она так громко, что почти подскакиваю — автобус точно подскакивает на какой-то кочке, как нарочно. — Нет, мы не встречаемся! Но он вечно мне дарит всякую фигню. — Ты ее брат? — снова смотрю в Сёмкины глазищи, до этого большие, а теперь сузившиеся до щелочек на смешливой морде. — Сват! — ржет он. Ну что тут смешного-то? Непонятно вообще. — Шапка у тебя дебильная, — огрызаюсь в ответ, но его не торкает, только улыбается вдруг как-то иначе. — Вообще-то, это «кусто», — заявляет Сёма, и то, с каким видом он это говорит, почему-то тоже смешит меня. Вообще ему идет эта шапка и прикид в целом. На длинных парнях, типа меня, такие парки как на вешалке, а Сёма вроде как на спорте — под гладкой тканью сразу становится заметна ширина плеч. Мне бы так. Всегда терпеть не мог свою нескладность. Про Олю вообще молчу, она оправдывает мое первое впечатление милой девочки на все стопятьсот. Маман, наверное, там уже спит и видит, как мы женимся. Сразу после Олиного выпускного. Я когда ей сообщил, с кем пойду гулять, она, кажется, по шкале счастья в «Симс» достигла максимума и вырастила денежное дерево. — Так что, куда едем вообще? — спрашиваю больше даже из любопытства, потому что в переписке они мне так ничего путного и не ответили. — Да так, погуляем по центру, — говорит Оля. — Хочу новый чехол для телефона. — А я хочу шоколадный фондан и острый боксмастер. И картошку. А ты, Вован? — Сёма бросает на меня секундный изучающий взгляд, машет рукой и орет на восторженном: — Нет, все! Теперь ты, короче, у нас Чернов! Круто, да?! Рыжий Чернов! Что будешь жрать, Чернов? И смотрят оба на меня. Теряюсь вообще, вжимаюсь в сиденье, как будто на физике, когда физичка выбирает, кого бы следующим к доске вызвать. Нервно сглатываю с дебильной улыбкой. Не могу же я вот просто так взять и сказать, что просто очень хочу им понравиться. — Я не знаю… Я фиалка. Чё я несу, рукалицо. Но я это уже вслух сказал, так что поздняк метаться. — Чё? — хмыкает Сёма, а Оля прыскает в ладошку. — Да это из стиха, который я взял для анализа по лит-ре. — Типа для ЕГЭ? — Ну да. А у вас бывают такие задания? Ты какой выбрал? — Мне можно не выбирать, — отмахивается Сёма, и на секунду его улыбка сменяется пофигизмом. — Это как? Она сама раздала, что ли? — Нет, он просто ЕГЭ не сдает, — встревает Оля таким тоном, будто это что-то незначительное. — Я в колледж после девятого ушел, короче. Вот. Мне почему-то неловко. Хорошо, я не стал перед ними рассуждать, что все, кто учится в шарагах, — долбоящеры. Кажется, единственный ящер тут — это я. Чувство такое, что Сёма меня значительно старше, и теперь я вдруг понимаю, почему. Вся эта школьная поебень его уже совсем не касается. — А сейчас ты на каком курсе? — На третьем. — Пиво продадут? — Не-а, у меня днюха только в мае будет. Прям на последний звонок почти. И все, забирай меня скорей и целуй меня везде, да, Оль? — Дурак. Никто тебя целовать не будет. — Ну ты, может, не будешь, а Чернов поцелует, — ржет Сёма и хлопает меня по плечу. Из этой информации я делаю несколько выводов: Сёма подкатывал к Оле, но не прокатило, Сёме почти восемнадцать и он немного дебил. Не то, чтобы я был против всех этих гейских шуток между парнями — мы с Гошей иногда над такими идиотскими вещами можем поржать, что у меня волосы в заду шевелятся от ужаса и стыда. Но это Гоша. Он вообще, несмотря на высокую успеваемость, дурачок-дурачок. Говорит, давай кетчупа нажремся и вызовем рвоту, получится вулкан. Я ж говорю, дурачок. Но на тему всякого гейства мы с ним не шутим, это вообще как-то немного фу. И я смотрю на Сёму растерянно, он перестает улыбаться, делает серьезное и обеспокоенное лицо и говорит: — Чернов, ты чего? Не парься, до мая еще далеко. Не сейчас. Потом поцелуешь. И опять ржет. Как же бесит, а! Но я вдруг сам не замечаю, как снова начинаю улыбаться. Оля показывает мем с целующимися рыжими собаками, и тут у меня уже истерика. Потому что представить, чтобы я даже в шутку целовал Сёмаизвержение, почему-то никак не получается. В центре асфальт уже сухой, горы грязного снега давно расчищены, а что осталось — тает потихоньку, не мешая наслаждаться посвежевшим воздухом и годной картинкой перед глазами. Мы таскаемся по пешеходному бульвару, заглядывая в разные магазинчики. Я так понял, что Олин любимый — это маленький, хрен развернешься, закуток со всякими аниме-фигурками, кружками, диодными лампами и плюшевыми покемонами. Пока она копается в значках на кассе, Сёма пихает меня в бок, показывает что-то у себя в руках и ржет: — Давай купим? На рюкзак прицепишь! — Ты что, еба… баран? Он вертит в руках очень миленький розовый грибочек. Только присмотревшись, понимаю, что это не грибочек, а анимешный хуй. С глазками и смущением на «лице». — Ты где его взял? — шепчу возмущенно, еле сдерживая ржач. — Положи на место! — На тебя похож, Чернов. — Я согласен, только если ты повесишь то, что я найду для тебя. — Да вообще не вопрос. Оля оборачивается на нас и закатывает глаза. Я до-о-олго шарюсь на стенде с брелоками, пока не нахожу идеальное для Сёмы: — Вот, вылитый ты, только без бровей. Протягиваю ему какой-то черный пушистый комок с огромными белками приклеенных выпученных глаз. Сёма улыбается, делает глупое лицо и дурацким голосом подражает двум мелким девчонкам, что трутся сбоку от нас: — Ми-ми-ми! Чернушка! Стой, Чернов, вообще-то, он тебе больше подходит. — Я про… это, — указываю пальцем на розовый плюшевый член, — могу сказать то же. Договорились, и я выбрал это. Смирись. Это еще не стрем, я тебя считай пожалел. — Знаешь, я передумал. Дуй на кассу, я тебе тогда другое найду. Пожимаю плечами и тащусь оплачивать. Любопытно писец — что мне купит Сёма. Все, что угодно, лишь бы не член. Хотя в уговоре не обозначалось, на какой именно рюкзак я должен его прицепить. Лишь выйдя из магазина, мы показываем друг другу свои покупки. — На, носи с удовольствием, — говорит Сёма и трясет у меня перед глазами такой же черной херней, какую купил ему я. — Эй, так не честно, у тебя что, фантазии не хватает? — Поверь, Чернов, с фантазией у меня все норм, — говорит он, загадочно играя своими дебильными густыми бровями. — Не слушай его, Вова, он дурак, — вздыхает Оля. — Деньги тратит на всякую ерунду. Вот, смотрите, я купила хотя бы что-то полезное! — она показывает нам обложку для паспорта, чехол и горстку значков. — Оль, а ты чего дуешься, я тебе тоже купил, — хмыкает Сёма и вкладывает в её ладони тот самый хуец. — Соси, то есть носи с удовольствием. — Придурок! — она пихает его в плечо, и оба ржут. Не понимаю, что у них за отношения. Этим же вечером на аве Сёмаизвержения в телеграме появляется та самая черная хрень. «Чернушка». Он теперь периодически доебывает меня спамом фоток своего нового талисмана в разных локациях: вот они курят, вот чистят зубы, а тут сидят на паре, а тут — в тарелке у Оли. И её смешное недовольно надутое лицо на фоне. В ответ присылаю ему всегда одну и ту же фотку своего брелока, сидящего на крышке унитаза. Я как-то незаметно вливаюсь в их странную мини-компанию, но третьим лишним больше себя не чувствую. С Олей мы сближаемся быстрее, потому что я езжу к ней домой на английский два раза за неделю, а между этими днями мы еще и созваниваемся, и я помогаю ей с домашками. С Сёмой общаемся не так часто — и это даже иногда радует — потому что когда снова едем гулять, мне от него перепадает столько внимания, что даже страшно. — Ты можешь не наваливаться, — ворчу я, когда он вместо спокойного рукопожатия нагло наскакивает на меня с разбегу и натягивает на голову капюшон куртки. — Бесишь. — Я тоже соскучился, Чернов! Чё, как твое ничего? С Олей мы обычно просто по-дружески обнимаемся — так странно, потому что я всегда считал девчачьи сюсюканья чем-то детским и наивным, но это правда круто, тем более если с тобой не пытаются все время флиртовать. Я не какой-то там Лунин, чтобы так переться от этого. Никто из одноклассниц даже не спрашивает, чем я там увлекаюсь, какую музыку слушаю. В отличие от Оли и вездесущего любознательного Сёмы. Я даже как-то, забывшись, однажды случайно лезу обнять Гошу при встрече, и он шарахается от меня как от чумы. Чужое влияние заразно. Каждый раз угораю, вспоминая, кто научил меня плохому, и лезу к Гоше дальше, вытягивая губы для поцелуя со словами «иди ко мне, шладкий», а одноклассники ржут над нами и фоткают на телефон. Пусть лучше так, чем достают. Последняя неделя марта особенно крутая, потому что наконец-то каникулы. Меня даже больше не бесит серость за окном — с каждым днем солнца все больше, ветер уже не так холодит уши. Дышится легче. Решаю прогуляться те пару остановок, разделяющих меня с «Пролетарской». Первая неделя с Олей далась мне легко, потому что она делает домашки и явно старается. А еще, когда мы видимся, я замечаю, что губы у нее какие-то особенно розовые и очень вкусно пахнут. Ну, вроде бы это именно губы пахнут. А может, волосы. Я сижу и смотрю на ее профиль, пока она читает вслух кусок текста или предложения, и даже не помню, о чем там. Вроде слушаю, исправляю, а смысл не улавливаю. Прихожу я к ней часам к шести. Сёма один раз появляется к концу нашего занятия — они с Олей соседи, его балкон сверху наискосок, так что он, наверное, стоит там и палит, скотина, когда в Олиной комнате зажигается свет. Но на каникулах мы решаем перенести занятия чуть пораньше, чтобы вечером оставалось побольше свободного времени. Олина мама уже не парится оставлять ее со мной наедине — с Сёмаизвержением же как-то оставляет! Вот сегодня наше шестое занятие, и я прихожу к четырем. Сёма еще в шараге, а Оля встречает меня, как обычно, у дверей, но юбка на ней в этот раз подозрительно короткая — натыкаюсь взглядом на ее худенькие тоненькие коленки. До этого же всегда в огромных джинсах до пупка была. — Привет, Вова, чай будешь? — Привет! Чай будешь! Можно черный без всего. — И без воды? — смеется из кухни. — Ну я имел в виду… — Помню, помню! Без сахара, неразбавленный, и пакетик не вынимать. У меня что-то панически колотится в груди, а потом резко ухает вниз, когда прохожу за Олей на кухню и наблюдаю, как она беспомощно тянется к верхней полке шкафчика, чтобы достать новую коробочку черного чая. Юбка еле прикрывает стратегически важные места на попе. Срываюсь с места и подскакиваю сзади: — Давай помогу. Этот? — тянусь поверх ее руки за коробкой, она оборачивается и мило смущается. Вкусно пахнут ее волосы — теперь точно знаю. — Юбку поправь, а то я вижу твои семейники, — я стараюсь перевести все в шутку, одергивая подол и держа максимально равнодушное лицо.       — Ты прям как Сёмка!       — А что он?       — Он тоже всегда так говорит и вообще ничего такого мне не разрешает.       Значит, раз его сегодня нет, Оля почувствовала некую свободу? Сёма ее ревнует к каждому столбу, что ли? Но когда мы ходили гулять, я бы так не сказал. Он вроде заботится и ни разу не абьюзер так-то. Но что-то свербит у меня внутри. Я как будто во всем ему завидую. И почему-то от осознания, что ни Сёма, ни тетя Люба не придут еще часа два точно, у меня все скручивается в узел где-то в районе солнечного сплетения. Оля наливает чай, и мы тащимся в комнату. Огоньки над кроватью весело мигают разноцветными пятнами, высвечивая зачем-то нарисованный на стене под ними английский алфавит, из колонки тихо льется музло, которое я подогнал накануне. Черт… И это называется репетиторство? Больше похоже на свидание, которого у меня особо никогда не было. Но я ж пацан, я не должен нервничать, так? Я — как там это? — «хорни». Мне одноклассницы так всегда говорят из-за моих раскосых глаз, не знаю, от какого парада планет это зависит — в некоторые дни я просто «оппа», спасибо, что не «жопа», а по пятницам и праздникам, видимо, я — «Вова сегодня опять хорни». Типа я что-то замышляю, и им почему-то кажется, что это стопудово нечто непристойное. Тебе, говорят, пальто надо, как у маньяка. Жуть, в общем. У меня пальто-то есть, конечно, только это дедовский болоньевый плащ. Такой себе маньяк — юный детектив Коломбо. Только рыжий.       Чтобы как-то успокоить себя и не кипишовать по фигне, обращаюсь к Оле:       — Слушай, а что у тебя мама так за английский трясется? Ну, подумаешь, четверку получишь за год, это же только десятый. В одиннадцатом нормально все будет.       — Она просто немного зациклилась на мне, — смущенно отвечает Оля, доставая учебник.       Зациклилась? Не похоже, чтобы Олина мама страдала гиперопекой — когда мы гуляли, она позвонила всего-то два раза, и то один из них был просьбой заскочить в магазин за молоком. Хотя я вот думаю, может, это просто очень умелая гиперопека? Но даже когда мы занимались на прошлой неделе, она ни разу не зашла в комнату под каким-нибудь предлогом, типа чаю принести или забрать вещи в стирку. Тот же Сёма, пришедший под конец, бесцеремонно развалился на Олиной кровати и зависал в смартфоне, пока мы не закончили. Пришлось даже шикнуть на него один раз, чтобы смотрел свои видосы в наушниках. Вот уж кто явно страдает дефицитом внимания и любит понарушать личное пространство, особенно мое. С самой первой минуты, как мы с ним познакомились, между прочим. Хотя сейчас Сёмино присутствие было бы как нельзя кстати. Наедине с Олей сегодня я чувствую себя странно.       — По-моему, у тебя классная мама. Моя бы мне столько бабла давала на хотелки. Она точно не против, что мы тут одни?       Оля загадочно улыбается и заправляет за ухо волосы, упавшие на щеку. Старательно выводит цветочек на полях своей тетради.       — Оль?       — Она мне позвонит ближе к концу занятия, — тихо отвечает она и закусывает нижнюю губу, — минут через тридцать, наверное.       Полчаса! Полчаса абсолютно точно мы будем одни, вот это да. Пытаюсь соображать что-то по предмету, но на уме только Олина юбка и фруктово-цветочные вайбы вокруг. Я как белоснежка посреди леса, еще чуть-чуть, и запою вместе с птичками. Кашляю, пытаюсь прочистить горло.       — Можно…       — М?       — Можно спросить? — стараюсь не дать голосу ухнуть в недра горла и не подскочить фальцетом. Пальцы снова выстукивают ритмы на коленке. — Тебе правда так нужен этот английский? Ты уже решила, куда будешь поступать?       — Я хочу на журфак. А ты?       — Я? — путаюсь в мыслях, подскакиваю на стуле и придвигаюсь ближе к ней. — Я пока еще даже не знаю.       — Как это — не знаешь?       — Родители хотели, чтобы я шел на истфак, но я теперь не уверен. Скукота. Не решил пока, в общем. Все такое отвратительное.       Оля смеется в ладошку и качает головой. Почему-то мне кажется, что она сейчас снова сравнит меня с Сёмой, и я торопливо выпаливаю, стараясь соответствовать образу одинокого барда в своей голове:       — Русичка гоняет меня по лит-ре. Даже почти силой затащила на какой-то конкурс чтецов в прошлом году, а в этом — на поэтический вечер в одно антикафе, пойдешь со мной?       — Ты будешь читать про фиалку?       — Нет, — почему-то испытываю гордость, отвечая: — Я буду читать своё.       — Ого! — округляется ее рот всего на секунду, но этого достаточно — я залип там. — А про меня напишешь?       — А ты пойдешь?       — Я подумаю, — улыбается Оля. Смущенно закусывает губу и все время отводит взгляд, мне тоже как-то неловко, но ровно до тех пор, пока она не берет мою руку и не говорит: — Знаешь, я подумала, что английский может полчаса и подождать.       А потом тянется ко мне и прижимается губами, попадая сначала в угол рта — это я от удивления и неожиданности мотнул головой.       — Ой! — тут же дергается назад, но я ловлю в ладони ее лицо и медленно прижимаюсь сам. Рекорд у меня уже был с одной девчонкой из параллели на новогодней вечеринке — целый час сосались. Вот именно сосались, как будто на лабораторке по биологии: это нёбо, это десны, это зубы с языком… Но я был немного выпивший — кто-то тайком протащил невесть откуда раздобытую «отвертку» в бутылке из-под спрайта, мне было не так уж плохо. То есть, потом было плохо, а в процессе, весь час, что мы терлись на запасной лестнице между этажами, мне было местами даже хорошо.       С Олей по-другому. Я сразу понимаю, что это если не первый, то явно из первой десятки поцелуй. Осторожный и нежный. Рот она почти не приоткрывает, я мягко прижимаюсь к ней слегка влажными губами, собирая ягодную гигиеничку со вкусом то ли ежевики, то ли вишни. Глажу ее по распушившимся волосам. Она упирается своим коленом в мое, и я еле держусь, чтобы не спуститься рукой на голую кожу. Я воспитанный мальчик, а она слишком милая, чтобы пугать ее лишними движениями. Как-то совсем незаметно пролетают эти двадцать с небольшим минут. Вибрирует стол вместе с вызовом от Олиной мамы. Вибрирует моя дыхалка и что-то где-то в штанах. Пока Оля говорит, я пытаюсь перестроиться на учебу, иду в ванную умыться, ставлю чайник. Все время дергаюсь, замечая какой-то непонятный нервяк.       — Оль, а ты можешь, пожалуйста, юбку снять?       — Что-что сделать? — ее глаза округляются от офигевания.       — Бля, то есть, блин. Я имел в виду, можешь переодеться? А то мы так никогда английским не займемся.       Она достает из комода домашние штанцы в покемонах и из ванной возвращается уже в них. Вздыхаю облегченно. Все-таки аккуратные остренькие коленки и мой организм могут дружить, до определенной поры, но я не железный. Остаток времени мы проводим в английском, потом в болтовне об учебе и моей группе. Ставлю Оле пару песен, которые мы записали на репах, пьем уже по десятому чаю, и я совсем не замечаю, как разноцветные огоньки на стене начинают ярче отблескивать в отражении на балконной двери. С каждым днем темнеет все позже, так что времени я проебал уже прилично. Но Оля такая смущенно-улыбчивая, я даже не понял, как так получилось. А живот уже бурчит недовольной голодной рысью.       — Я, это, пойду, наверное. Скоро твоя мама с работы придет. Они с моей же одинаково заканчивают, да?       — Угу, — мычит Оля.       — Спишемся тогда в телеге. — Наклоняюсь и робко клюю ее сначала в щеку, потом в губы. Не знаю, как себя вести теперь. Вроде и легко, и трудно одновременно, но я ж еще ни с кем не встречался. Когда оно станет официальным? Или ей сначала предложить? А у ее мамы надо спрашивать? И еще, интересно, что на это скажет Сёма.       — Пока, Вова, — выдыхает она, приобнимая, и у меня внизу живота возмущается обеспокоенное эго.       В лифте я просто плыву дирижаблем по облакам, выпрыгиваю из подъезда балетным па и чуть не налетаю на кого-то, стоящего совсем у дверей.       — Бля! Осторожней, тут дверь, вообще-то! — бросаю ему, слегка задев плечом, и пропихиваюсь мимо небольшой компании, стараясь не натыкаться на них взглядами. Благо, во дворе уже стемнело, и только лампочка над козырьком высвечивает затылки и совсем чуть-чуть блестящие глаза местной шпаны. Пахнет бухлом.       — Слышь! Эт чё, Фиалка, что ли? — прилетает в затылок знакомый голос.       Медленно оборачиваюсь и вижу Лунина, в сдвинутой на затылок гондонке, с застрявшей семечкой в щербинке между зубами. Знал бы, что оно тут обитает, — включил бы свой режим стелса.       — Привет, Нéкит, — бросаю вместе с извиняющимся кивком. Я его даже по имени назвал, что ему еще, в ноги поклониться?       — Ты че тут забыл, Фиалка? Бойфренд твой вроде как в центре живет. — Это он Гошу имеет в виду, наверное.       Хочу усмехнуться ему в лицо и сказать, что я, вообще-то, к тебе, Лунин, приходил, но тело еще помнит, как долго сходят гематомы от кулаков, а ребят вокруг явно хлебом не корми, дай почесать их об меня.       — Ничего, я уже ухожу.       — Стоять! — рычит он, хватая меня за рукав куртки, но я уворачиваюсь. Дергаюсь вбок, к дорожке, но там один из пацанов перегораживает путь, всем своим нетрезвым видом как бы намекая, что команда «стоять» должна быть выполнена — добровольно или принудительно. Стою. Лунин подходит совсем близко, сплевывая кожуру от семечек мне на куртку. — Чтобы я тебя больше тут не видел. Понятно?       Ну вот, началось. Во всем я ему не угодил, хоть и не трогаю его никогда, вот вообще даже не заговариваю лишний раз, не смотрю в его сторону, как будто мы незнакомцы.       — Конечно. Если я тебе так тут мешаю, извини, пожалуйста, — говорю нарочито вежливо-смиренным тоном, не доебаться, а все равно даю почувствовать то-о-оненькую нотку сарказма, Лунин такой тупица, он даже слово «сарказм» от «оргазма» не отличит, но все же может уловить некую пассивную агрессию.       — Еще бы мне твоя харя пидорская не мешала. Ладно в школе терплю еще. А так иди свети ей где-нибудь в других местах, а не у меня во дворе.       — Боишься, что я заразный? — не выдерживаю я.       — Да хрен тебя знает, — он брезгливо вытирает руку, которой пытался меня ухватить, — что там с еблей в жопу передается.       — Как что, — усмехаюсь я, — удовольствие, конечно. Хочешь попробовать, Никитос?       — В смысле?!       Пацаны затихают и с интересом наблюдают за нашей беседой. Кажется, даже кусты пригнулись к земле пониже, чтобы не мешать, а не успевшие прилететь с юга птицы попрятались в свои дупла. Кто-то окликает Лунина, предлагая забить и не портить тусняк, но он уже явно бычится.       — Ты че, в натуре, что ли, педик, Чернов?! — его голос срывается от удивления.       — Да, я гей, доволен? Только Гоша мне не парень, он натурал. А я прям самый голубой, голубее меня только небо. А теперь можно, я пойду?       — И ты мне еще попробовать предлагаешь жопу свою рыжую типа?       Чувствую, как на виске у меня бьется венка. Вова, не надо, пожалеешь же потом. Опять в нос разбитый будешь засовывать ватные шарики с перекисью и мазать синяки на пояснице, опять маман будет нервничать, а отец ее успокаивать и проводить с тобой «мужские» беседы. Но этот локомотив уже не остановить.       — А кто сказал, что я тебе жопу предлагаю, а не хуй?       — Да ты, сука, охуел! — он кидается на меня и вскользь мажет кулаком по скуле — успеваю увернуться. Сзади меня припирают чьи-то сильные руки, но Лунин лишь раз успевает ткнуть меня в живот, — хорошо я голодный, а то бы выблевал все прямо перед подъездом Оли — как вдруг его отпихивают вбок и дергают меня обратно на ноги.       — Хватит, Некит, отъебись от пацана. Он нормальный, че ты.       Сёма, в своей дутой куртке и такой же гондонке, как тогда, в автобусе, держит меня за плечо, но смотрит не пьяно, как мой быдло-одноклассник. В его глазах я читаю беспокойство и одними губами шевелю «спасибо». — Будь добр, извинись перед Некитом и вали давай, — говорит Сёма с таким серьезным лицом, я просто не могу не дернуть уголком губ — от нервов меня пробивает на ха-ха, он, конечно, это понимает и тоже поджимает губы, стараясь не заржать. — Пардон, Лунин. Ты не в моем вкусе, так что не парься. — Я те щас нос сломаю, ты вообще ни в чьем вкусе не будешь, урод, блядь, извращенец сраный. — Руки пожмите, — Сёма повышает голос и кивает на Лунина. — Жми руку, говорю, чё стоишь?! Делаю, как он просит. Лунин кривится презрительно, я в ответ держу каменное лицо. Да и пофигу как-то, лишь бы больше не докапывался. — Камикадзе ты, чувак. Не раздражай людей, — улыбается Сёма, потом говорит громче, поворачиваясь к остальным: — А вы забейте на него, он с Олей ходит английским заниматься. Забыли уже, что на новый год с ней было? Я непонимающе смотрю на Сёму и остальных, потупившего взгляд Лунина, медленно оправляю одежду и киваю, чувствуя, как краснеют щеки. Знал бы ты, Сёма, каким английским мы занимались сегодня — французским почти. Бросаю им «всего хорошего» и сваливаю, пытаясь не бежать, то ли от радости, то ли от пережитого стресса. Но особенно меня взволновал даже не столько долбоящер Лунин, сколько аутентичный Сёма, элегантно мимикрирующий под местного. Правда, технически, он и есть тут местный. Дома накидываюсь на еду как оголодавший зверь какой-то. Надо пожрать, успокоиться и написать таки Оле что-то приятное на ночь. Может, даже сочинить? Или еще рано? Вдруг высвечивается новое сообщение, но не от нее.       18:38 Сёмаизвержение:       Привет, ты норм?       18:40 Чернов:       Привет, да Не знаю, что ему ответить, надеюсь, он не будет теперь меня игнорить? Хотя если бы дошло до драки, я бы вмазал Лунину пару раз. Это мой максимум, берегу руки и зубы. Сёма вступился за меня, понятно, почему. Но мог бы и промолчать, я его даже не заметил среди этих упырей, он сначала вроде бы спиной стоял.       18:41 Сёмаизвержение:       Щека как?       18:41 Чернов:       Некрасивая.       За щеку теперь не возьму       неэротично выглядит       18:41 Сёмаизвержение:       Ахахавп ору       18:41 Сёмаизвержение:       Чернов, ты что, правда гей? Черт. Вопрос в лобешник. Ну я бы сам так же поступил, не люблю ходить вокруг да около. И в Сёме мне это нравится. А еще мне нравится, что он нормально реагирует на мои язвительные шутки.       18:42 Чернов:       А если я напишу «да», то все?       типа не играй в мои игрушки       и не писай в мой горшок Сёма молчит. Вижу, как печатает что-то, потом останавливается, потом снова печатает, но сообщение не приходит долгие минуты. У меня даже еда в тарелке остывает. Потом он присылает фото. Черная пушистая фигня с глазами сидит на фоне экрана ноута, где открыт какой-то кадр с симпотной розоволосой девчонкой в блестящем мини.*       18:55 Сёмаизвержение:       Тогда я тоже.       18:55 Сёмаизвержение:       )))))))))))))) Ой, дебил… Но правда смешно. Присылаю ему плачущую от смеха гифку.       18:56 Чернов:       Вы отправили GIF-изображение       Лунин охуеет, если узнает       18:56 Сёмаизвержение:       Не говори ему, пожалуйста, будь другом       18:56 Чернов:       А то он сломает твоих барби))))) Сёма снова молчит. Кажется, я перегнул палку. Откладываю телефон: напишу ему извинения попозже, хоть доем нормально, что ли. Но сообщения снова оживают. Фотка черной мохнатки с явно удивленными глазами, сидящей рядом с куклой барби.       19:01 Сёмаизвержение:       Как ты узнал?! Боже, где он ее только взял?! Явно видно, что ребенок играл — следы от ручки и замызганная пакля вместо волос. Сёма, придурок, каких поискать… Ржу с него.       19:02 Чернов:       Ты пиздец, Сём       19:02 Сёмаизвержение:       Ты тоже хорош… больше так не делай.       Некит только вякает, но если там еще пацаны, то будет жопа.       За базаром следи, короче. Лучше сразу свалить       19:03 Чернов:       Знаю. Спасибо тебе :-*       19:04 Сёмаизвержение:       Чё за ясли?       При встрече лично передашь :-* :-* :-*