нам останется свет

Первое, о чем Серёжа думает после того, как тяжелая железная дверь закрывается – это справедливо. Разумовский всё ещё не очень уверен в том, что всё вокруг реально – этот подвал, Олег, даже он сам – но расплата вполне, вполне равноценная. Склони голову и жди, шепчет ему внутренний голос, теперь подозрительно похожий на его собственный – и это непривычно. Наконец принадлежать себе полностью ощущается правильным, но… бесполезным. Серёжа бы и рад вложить истерзанное птичьими когтями сердце Олегу в ладони и смириться с тем, что он с ним сделает, да только что-то подсказывает что сейчас Волкову совсем не это нужно. Доверие Разумовского стоило бы многого для него год, а то и полгода назад, а теперь – не стоит даже того, чтобы на Серёжу взглянуть. Если наказание для Разумовского – никогда больше не видеть влюбленный блеск родных карих глаз, не чувствовать тёплых прикосновений, не просыпаться в крепких объятиях, то он бы и правда с гораздо большей охотой выбрал смерть от рук Птицы, Грома, да хоть самого Олега, только бы не жить вот так. Но Олег его не убьет – это Серёжа знает точно. И это дает призрачный шанс: если Волков позволит, Серёжа очень постарается исправить хоть что-то. Даже если за это придется продать душу дьяволу. Сергей осекается, устремляя пустой взгляд в крохотное окно под потолком – вряд ли повелителя ада заинтересует душа, которая способна на убийство единственного любимого человека. Разумовский знает, что все его старания не смогут сравниться даже с одной тысячной той боли, которую Волков пережил. Он не смотрит на Серёжу, когда приносит ему еду и таблетки, не касается его, строго поджимает губы, но боль волнами исходит от него, тонким эхом отражаясь от стен, завывая в унисон с порывами ледяного ветра за окном, разрядами прорываясь сквозь дрожащие пальцы. Серёже не нужно смотреть ему в глаза, чтобы знать, что Олегу плохо – так, как вряд ли когда-то было. От этого удерживать себя на месте с каждым разом всё сложнее: хочется утешить, приласкать, как ручного волчонка, кинуться к нему в объятия в едином порыве с птицами, кидающимися грудью на шипы – и задохнуться в его руках. Умереть, истлеть, сдаться под взглядом равнодушных и холодных карих глаз. Мёртвых глаз. Серёжа знает – если бросить Олега к волкам, на следующий день он вернется вожаком стаи. Серёжа не знает, возвращаются ли оттуда, куда отправили Олега дрожащие (не)Серёжины руки и пять выстрелов в упор. Серёжа мотает головой, прогоняя разрывающую гниющее нутро лебединую песнь из своих ушей. Никаких больше птиц. Никаких больше смертей. Никакой больше крови на полу венецианского дворца и никаких больше шахмат. Ситуация не меняется, когда Волков смягчается (или до конца убеждается, что Сергей полностью и абсолютно беспомощен) и вытаскивает его из подвала. Первые несколько суток Серёжа спит, то ли переживая кратковременную кому, то ли отсыпаясь за все мучения, пережитые по вине альтер-эго: у него не остается воспоминаний о том, как непривычно холодные чужие пальцы ласково поддерживали его голову, пока он жадно пил, не размыкая глаз; как ему бережно поправляли тёплое одеяло и примятую подушку; как заглушали над ухом тяжелый, мокрый кашель, чтобы только не разбудить. Приходили не кошмары, но закольцованные сны: Кресты, вертолет, Венеция, разбитые зеркала, реки крови – горячей, затапливающей пол, оставляющей тошнотворный железный привкус – и больные, влажные глаза, в которых вместо обиды или немого укора неподдельная боль (что же ты делаешь) и безоговорочное принятие своего фатума. В этот момент всё останавливается и начинается заново, по бесконечному зацикленному кругу, и Серёжа даже больше не кричит – только пугающе безмолвно плачет, обнимая подушку и пропитывая её слезами. Олег сидит рядом с ним, не рискуя будить – кто знает, что Разумовский с собой сделает, если выдернуть его из лихорадочных кошмаров. Остается тихо наблюдать, гадая, что именно он там видит, и стыдиться неправильного, исковерканного чувства слабого удовлетворения, которое больше подходит гиене, но никак не гордому и неприступному волку – пусть даже искалеченному и одичавшему. Что тебя не убивает – заставляет желать смерти больше всего на свете. У Олега тревожно бьющееся сердце, работающее из последних сил, и боль, мерно расползающаяся по всему телу. Он терпит, часами просиживая возле кровати Разумовского на холодном полу, задыхаясь в приступах кашля и паники, глотает обезболивающие в ужасающих количествах и проверяет старый, допотопный самсунг на предмет новых сообщений раз в двадцать минут. Волкову кошмары тоже снятся, но другие: в них каждое счастливое воспоминание, бережно охраняемое столько лет, оборачивается в тёмную фантасмагорию, в которой мелькает золотой отблеск глаз, чёрные перья, ядовитый смех. Девятилетний Серёжа, смущенно просящий Олега попозировать ему для рисунка. Когда Разумовский перелистывает альбом, птицы со страниц оживают, зловеще кружатся вокруг него, скрывая рыжую макушку за тёмными крыльями. Серёжа, несмело целующий его в полумраке их общажной комнаты. Он отстраняется, ласково улыбаясь, и в его глазах отражается полоска жёлтого света из коридора. Олег оборачивается – лампочка в коридоре перегорела ещё с неделю назад. Просторный и светлый Серёжин кабинет и сам Разумовский, забирающийся к Олегу на колени и тянущий с его плеч пиджак. Серёжа улыбается в поцелуй и проводит по шее Волкова самыми кончиками пальцев. Ощущение заливающей горло тёплой крови приходит вслед за скользнувшими по коже птичьими когтями. Олег резко просыпается, ещё несколько минут приходит в себя и больше не смыкает глаз до рассвета. Серёжа просыпается совершенно один. Выясняется, что да, из безвременья всё же возвращаются. Изломленными, сгоревшими, без прежнего света в глазах, но – живыми. С иногда сбивающимся пульсом на сонной артерии, с обостренным до предела инстинктом самосохранения, с обжигающими искристым льдом редкими прикосновениями. Первые дни они почти не разговаривают: Серёжа все ещё привыкает к тому, что в своем теле он один, и это оказывается неожиданно сложно. Олег молчаливо за ним наблюдает и так же молчаливо заботится, спасая от столкновений с дверным косяком, удерживая за плечи на излишне крутой лестнице и помогая со столовыми приборами, всё время норовящими упасть из дрожащих рук. Сергей морщится досадливо, горько. Волков роняет осколки фраз, и Разумовский не знает, что тяжелее – слышать хриплый, сломанный голос, рвущийся кашлем, или не слышать его совсем. Через неделю Волков уезжает на несколько часов, очевидно, за продуктами и прочими предметами первой необходимости – у них закончились обезболивающие (Олег, точно всё в порядке?), успокоительные (держи, тебе нужно больше спать) и бинты, потому что Серёжа все-таки разбил одно из зеркал, когда тень в полумраке слишком резко двинулась. Они снова привыкают друг к другу. Идет медленно и тяжело, но Серёжа и этому рад так сильно, что если бы у него были силы, он бы носился по дому, не зная, куда кинуть свое порядком похудевшее и измученное тело. Сил нет – есть желание успокоить Олега, когда в ночной темноте прорезается хриплый крик. Рассчитывать, что предательство ему быстро забудут, было глупо – это Серёжа понимает, когда обнаруживает, что дверь в спальню Волкова заперта изнутри. Они говорят. Обсуждают бытовую чепуху, погоду и список покупок к следующей вылазке, но не говорят о том, о чем действительно стоило бы. Серёжа думает, что ещё никогда так не боялся простых разговоров и расфокусированного взгляда Олега, которым он смотрит на бокал вина. Что он видит там? Кровь, закаты Венеции или отражение самого себя – усталого, смертельно опасного зверя, который до скулежа боится, что его однажды добьют и оставят умирать? Как уже однажды оставили. Серёжа не смог. Не смог спасти, не смог уберечь, не смог защитить. Серёжа перед Олегом не оправдывается. Дело даже не в том, что ему не хочется – нет, хочется, ещё как. Встряхнуть, достучаться, пробиться сквозь возведенные между ними ледяные стены – чтобы в родные объятия, где можно забыться и расслабиться, где можно не притворяться. Разумовский просто не знает, сколько боли может принести Олегу даже самое мимолетное прикосновение рук, сохранивших разводы его крови, и поэтому остается на месте, не смея приближаться. Волков возвращается из маркета с продуктами, обновленным запасом лекарств и – неожиданно – красивой коробкой, перевязанной атласной лентой. Серёжа открывает её медленно – бант никак не хочет поддаваться сведенным тремором пальцам – и выпускает полувздох-полувсхлип, когда внутри находит альбом и упаковки дорогих карандашей и восковых мелков. Он поднимает влажные глаза на Волкова, но тот только пожимает плечами и уходит из кухни. Сергей судорожно вздыхает, прижимая подарок к груди. В детстве, когда всё было ослепительно просто, Олег уже однажды приносил ему новенький альбом и пару отвоеванных у кого-то цветных карандашей – и это после того, как Разумовский случайно рассказал о его драке воспитательницам, и Олега отправили в комнату наказаний. Серёжа впервые за всё это время улыбается. Вечером Серёжа забирается под одеяло, оставив включенной только настольную лампу, заносит руку с простым карандашом над альбомом – и его накрывает истерика. Не такая, какие были раньше, с присутствием Птицы в его голове. Такая, какие были у маленького Серёжи Разумовского в первые дни в детдоме. Когда он был потерян, напуган и абсолютно пуст. А помнишь, кто тебя из этого болота вытащил, Серёж? Серёжа помнит, и это воспоминание – единственное, за что он цеплялся, отбиваясь от Птицы. Потому что это был не он. Серёжа вскакивает на ноги и преодолевает расстояние до комнаты Олега за несколько мучительно-медленных секунд. Дверь оказывается открытой, но Серёжа всё равно застывает на пороге, не смея шагнуть дальше. — Серёж? — Олег хмурится, откладывая от себя книгу. Он усталый-усталый: синяки у него под глазами едва ли не ярче Серёжиных, кожа бледная, а голос – сиплый и едва слышный. — Что-то случилось? — Н-ничего, — Разумовский запинается. У него нет объяснения, почему он сюда пришел, у него есть только сердце, тяжёлыми ударами отдающее в виски, и альбом в трясущихся руках. — Можно… я зайду? Олег молчит пару секунд, которые, кажется, тянутся целую вечность. Серёжу трясет – и от холода, проникающего под тонкую пижамную футболку, и от нечитаемого взгляда тёмных, почти чёрных глаз. Разумовский знает, что сейчас он либо пошатнет доверие, и всё откатится к началу – к подвалу, таблеткам и разъедающей кожу вине; либо они оба смогут дышать чуть легче. По крайней мере, именно этого он бы хотел для Олега. О себе хотелось думать в последнюю очередь. — Проходи, — зовет Волков, усаживаясь на кровати и тут же хватаясь за больное плечо. Серёжа виновато опускает глаза, приземляясь на краешек одеяла. У Олега в комнате ещё холоднее, чем у него. — Я… хотел сказать спасибо, — начинает он, нервно сжимая и разжимая пальцы, — за альбом, и за… вообще за всё. — Пожалуйста, — ему кивают в ответ, и Серёжа сжимается: ну вот и что дальше? Глупо было соваться сюда без плана действий, но отступать некуда – позади много лет борьбы с самим собой, бегство туда и обратно, апатия и злоба, а впереди – Олег и его глаза, в которых нет осуждения или боли, в которых только бесконечность. Утопиться бы в ней да не мучиться больше, но вот только Серёжа больше не хочет. Они с Олегом этот шанс выстрадали: кровью, безумием и слезами. Серёжа, погруженный в свои мысли, не замечает, как Волков двигается ближе, накрывая его плечи одеялом и мягко укутывая. Он дергается только от мимолетного прикосновения пальцев – слишком, слишком холодных – и поднимает взгляд. А потом ловит Олега за руку и прижимается губами к костяшкам. Руки у них обоих ледяные, но Серёжа, не отрываясь от созерцания мерцающих тёмных глаз, чувствует, как между их ладонями рождается живое тепло, а по щеке стекает влага. Волков совсем слабо ему улыбается и стирает слезу. — Прости меня. Я очень тебя люблю, — Серёжа шмыгает носом, а голос ломается из-за кома в горле и оглушительно стучащего сердца, — больше всех на свете. Но я знаю, что даже эта любовь не искупит того, что тебе пришлось пережить… из-за меня. — Я уже тебя простил. Знаешь, как говорится? — шумно шепчет Олег ему на ухо. — Умереть ради человека – легко. Гораздо сложнее жить ради него. Он до боли сжимает Серёжину руку в своей. — Я живу только ради тебя. За тебя, слышишь, Серёж? Разумовский все-таки не выдерживает – утыкается носом Олегу в грудь и ревет, не сдерживаясь и не находя оправданий. Объятия Волкова ощущаются, как дом – и возвращение туда это определенно самое лучшее, что Серёжа когда-либо испытывал. Олег укладывается на спину, утягивая его за собой, и отключает светильник. Привыкшие к свету глаза Разумовского не могут ничего различить, но вот влажные ладони быстро находят наизусть изученные черты лица, – острые скулы, прямой нос, ровная линия челюсти – и оглаживают, касаясь ласково, как никогда прежде. Олег крепко обнимает его за талию, трогательно жмется лбом к ключице, будто ищет защиты – и находит. Серёжа обнимает его за шею, утыкается носом в мягкие волосы и улыбается. — Сегодня никаких кошмаров, — Серёжа гладит кончиками пальцев колючую щеку, дорвавшись до разрешения на ласку и заботу. — И ещё: я больше никогда тебя не оставлю. — Мгм, — бурчит уже сонный Олег, поправляя спавшее с плеча Разумовского одеяло. Спят они и правда без кошмаров.