Кричи

Когда Олег возвращается к Сергею, то обнаруживает, что друг детства спит с пистолетом под подушкой и хранит в сейфе бронированный костюм. А еще окончательно сходит с ума, говорит с Олегом, когда его нет в комнате, и шугается, стоит тому зайти. Сергей обнимает по ночам подушку, тихо сопит. И Олег садится рядом, прям как тогда, в детстве, когда он сидел у его койки в спальне. Ночью было прохладно, и Олег часто отдавал ему свое одеяло. Серёжа ворчал, но одеяло брал, заворачивался в него, как в кокон. Правда, утром Олег обнаруживал, что одеяло вернулось на место, а сам Серёжа… Он тоже перебирался к Олегу, чаще дремал рядом, обняв Волкова поперек плеча, и недовольно мычал, когда Олег пытался высвободить руку. С тех пор многое изменилось. Серёжа вырос, из запуганного рыжеволосого мальчугана превратился в стройного, красивого молодого человека. С миллионами в кармане. С припадками и психическими расстройствами. А Олег вернулся из Сирии. И грохот пулеметной очереди, да даже дребезжание железной миски, когда рядом взрывается снаряд, заставляют вскакивать его посреди ночи. Недавние потрясения не дают Олегу уснуть. Он садится за новенький компьютер, так любезно оставленный Сергеем на тумбочке специально для него, и пробивает все новости, в которых фигурирует имя Разумовского за последний месяц. На фотографиях Серёжа на фоне постеров соцсети «Вместе», Серёжа со спонсорами, Серёжа на встречах, Серёжа на открытии отремонтированного приюта, Серёжа… Серёжа. Такой знакомый и такой чужой, в этих очках, скрывающих блестящие глаза, которые иногда, по его же словам, меняли голубой оттенок на золотистый. За окнами шумит Петербург. Наверное. Отсюда не слышно. Олег поднимается и подходит к панорамному окну. Странно, но долго усидеть на месте он не может. И провалиться в сон тоже не может, когда они не виделись столько лет, а сейчас Сережа спит после очередной презентации, на этот раз новой версии своей социальной сети, и Олег не в состоянии закрыть глаза, пытаясь вспомнить, что же он упустил за эти пять лет. — Не трожь, не трожь его! — вскрикивает Сергей во сне и тут же вскакивает, весь потный, с влажно блестящими глазами и прилипшими к высокому лбу рыжими волосами. — Ты в порядке? — обеспокоенно интересуется Олег. — А ты как думаешь? — Сергей слабо огрызается. Мальчик, который вырос и стал миллионером. Мальчик, который так и не избавился от своих кошмаров. Его лицо, выражающее беспомощность и какую-то детскую обиду, не спрятать за одеялом и волосами. От Олега уж точно. Олег все знает. Он видел Серёжу таким, каким его не видел никто. Видел его в слезах, в крови и соплях валяющегося на полу, видел его потухший взгляд, когда воспитательница срывала со стен его странные, пугающие рисунки, видел ликование и радость, когда Олег достал ему по чистой случайности открытки с картинами эпохи возрождения. Серёжа любил эту эпоху. Сколько себя помнил, Олег слушал его неловкие, но яркие рассказы о художниках и скульпторах. — Знаешь, почему Микеланджело на своих рисунках изображал голых мужчин? Олег фыркает. Этот вопрос одновременно и стыдный, и смешной. Им с Серёжей по двенадцать лет. Сережа показал ему несколько рисунков из книжки по искусству, которую им случайно удалось разыскать в библиотеке. Рисунки были, несомненно, выполнены очень искусно, но Олег не видел в них никакой ценности. В отличие от Серёжи. — Потому что они ему нравились? — Да, думаю поэтому. Волков мнется. Смотрит на задумавшегося Серёжу, который кусает губы. — Ты будешь рисовать голых мужчин? — наконец спрашивает он. Смеяться больше не хочется. — А ты бы стал мне позировать? Олег снова фыркает, на этот раз уже недовольно, и отвешивает Серёже легкий, скорее шутливый подзатыльник. — Чего смотришь? — Я тебя пять лет не видел. Нельзя посмотреть? Сергей отворачивается, но по нему видно — смущен. Острый птичий нос, высокие скулы и отросшие огненные волосы. Серёжа — не греческая статуя, не картина возрождения, но за это Олег его и любит. — Я думал, это опять не ты, — наконец скороговоркой выдает он, — думал, это Птица. Он всегда приходил, когда тебя не было. Притворялся тобой. Я думал, что это ты, — Звонкий голос срывается на шепот, — Но каждый раз это оказывался он, и я устал ему верить… — Но теперь это и правда я. Серёжа моргает и смотрит с недоверием, как бы говоря «И чем докажешь?». Олег встает и подходит, садясь в ногах. В его голове все еще гремят выстрелы, а в глаза забивается песок. Его руки загрубели, но не настолько, чтобы не почувствовать — у Серёжи все еще очень нежная кожа на запястье. Там все также чутко и быстро бьется пульс. — Он всегда возвращается, — задушенно шепчет Сергей, прижимаясь щекой к его груди, — он боится тебя, и если ты будешь рядом, я в безопасности. Слышишь, Олег? Ты знаешь, я постоянно кричал, когда мне снилась всякая чушь, а тебя не было рядом. Рука Олега ложится Серёже на лоб, трогает, гладит, успокаивает. Серёжа, милый, любимый, это все в твоей голове, этого не существует на самом деле… — Я тоже кричал во сне, — Олег смягчается, — и не могу точно сказать, что не проснусь и сейчас от собственного крика. — Кричи, — обрывает его Сережа, — я тебя разбужу. Олег только качает головой, слабо усмехаясь. Им обоим определённо есть что друг другу рассказать. — Ты долго здесь сидел? — Разумовский поднимается с постели. Видно, что он так же, как и Олег, не может усидеть на месте. Одеяло соскальзывает на край, того и гляди упадёт на пол. У Серёжи худые лодыжки торчат из-под домашних брюк. Олег сразу замечает это. — Я не мог уснуть. Всё думал… о нас. — Ты ведь уже никуда не уйдешь? — Никуда. — Ты мне обещаешь? — Обещаю. Я разорвал все контракты. Я больше не вернусь туда. — Почему? — Вижу, что нужен здесь. — Я не платил тебе. — И не надо. Это мой выбор. Наверное, это правильно. Всё, что между ними происходит — это не любовь. Любовь — слишком неемкое слово для того, чтобы описать, что отражается в глазах Олега, когда он смотрит на спящего Серёжу. Любовь — слишком короткое слово, чтобы описать, что чувствует Разумовский, когда зарывается рукой в короткие волосы на затылке Волкова. Но они доверяют друг другу. Безоговорочно верят друг другу. Они семья. А остальное приложится.