Где-то между тем и этим

Су Мянь каждое утро, нанося яркий — даже какой-то вульгарный — макияж перед зеркалом, твердила: не привязываться. Не сочувствовать. Они психи. Они ненормальные. Они убийцы. И эти слова вертелись у неё в голове, когда она протягивала А конфету. «Ребёнок же совсем», — почти с отчаянием она широко улыбалась и крутила в руках бокал с вином. — «Ему бы в университет пойти, исследованиями заняться, гений же настоящий». Но А тут же с весёлым смехом рассказывал, как испуганно кричал какой-то толстосум, которого он на днях подорвал прямо посреди толпы экспериментальной бомбой. «Ну почему, почему же всё так», — игралась с каким-то ножом Су Мянь, пытаясь развести на беседу T. Он только поглядывал на неё как-то снисходительно-устало и цедил кофе без сахара. — «Есть же в них ещё что-то человеческое, почему они это давят?». В газете, что лежала перед ними на низком столике, чернели строчки статьи про серию убийств, совершенных таинственным снайпером. R шутил какие-то совсем несмешные и непонятные хакерские шуточки, но вполне спокойно и уверенно объяснял сложные термины простым языком, если Су Мянь — H, надо помнить, что здесь она безумная убийца — просила. Правда, M он обычно посылал куда подальше, если тот подходил с подобным вопросом. M варил кофе. Всегда — как тот, что она в их первую встречу пила. Только добавлял немного карамельного сиропа, когда заметил, что она постоянно леденцы облизывает. Карамельного сиропа в его баре раньше не водилось. L немного виновато улыбался, когда E в очередной раз презрительно цедила что-то унизительное и уходила, резко стуча каблуками. А потом приводил Су Мянь в свою мастерскую и показывал картины — мрачные, жуткие, но на самом деле профессионально нарисованные. Даже… Немного красивые в этом своём нарочитом уродстве. К — самый старший, самый, казалось, сдержанный среди этой толпы подростков со сломанной психикой — мог часами говорить с Су Мянь о науке. И пусть порой в его речи проскальзывала какая-то затаённая обида, он вёл себя безукоризненно вежливо. И Су Мянь снова и снова повторяла себе: они убийцы, они психи, моя цель — посадить их всех за решётку. А потом широко улыбалась и учила А простеньким трюкам — неопасным, скорее, развлекательным. И кормила конфетами. И рассказывала разные байки. И трепала по волосам, когда он шёпотом робко звал её «сестрёнка». И проклинала себя. Потому что её слабые попытки привить им человечность никогда не сработают. Потому что они так и останутся психами, что наслаждаются чужими страданиями.        И когда она поймёт, что они всё время знали, кто она, когда увидит, как они стреляют в её сестру, она будет ненавидеть ещё и себя. Потому что где-то внутри она всё равно будет помнить тихое «сестрёнка». И когда спустя пять лет она вспомнит, что тогда произошло, в её сердце останется только злость на них. И обида. И лёгкое недоумение — почему они как будто бы иногда… поддавались ей? Ведь не послышался же ей срывающийся шёпот А — о том, что он сохранил жизнь Хань Ченю ради неё, и дрогнувшая рука T — он ведь мог их тогда легко убить, они были ранены и слабы, но предпочёл выстрелить себе в голову… И после этого у неё осталась лишь ежегодная традиция приносить на пристань один-единственный белый цветок. — Су Мянь, зачем? — Потому что, Хань Чень, я желала, чтобы они сели за решетку и ответили по закону… а не умерли. И когда она в очередной раз оставит цветок на деревянном причале, она подумает, что произошло бы, держи она А за руку с самого начала. Но это уже не важно. Пусть она и нарушила главное правило «не привязываться»… Теперь никого из них не осталось. И от этого как будто бы немного легче. Да, именно так. Легче.