Где-то между тем и этим

Чжань Яо уже слышал, что ему больше идёт белое, да и кто-то из отдела шутил, когда узнал про «журналиста Чжань Юйтана», что лучше бы звучало «журналист Бай Яо». Чжань Яо слышал, что ему больше идёт белое, и слышал, как его называли героем. Он не чувствовал себя героем. Даже близко нет. В нем было слишком много черного. Как можно было бы называть его хорошим человеком, когда он иногда смотрел в зеркало и видел там отца (вероятно? иногда это все ещё казалось дикой догадкой, а не вполне очевидной правдой) — не того, который вырастил, а кровного, осужденного на всю жизнь и сбежавшего через двадцать лет. Тень Чжао Цзюэ за спиной как будто разрасталась с каждым днём, отравляя все сомнениями. Как можно было бы называть его хорошим человеком, достаточно чистым, чтобы носить белоснежное пальто, если он уже рисковал идти по кривой дорожке ради справедливости — ради ли? — Я отсюда слышу, как ты думаешь ерунду. Чжань Яо вздыхает и закатывает глаза. Бай Юйтан приваливается к перилам рядом с расслабленным лицом и насмешливой ухмылкой, словно не распекал половину отдела в хвост и в гриву менее часа назад. — И какую же ерунду я думаю? Чжань Яо едва оборачивается к начальнику-другу-непонятно кому, но достаточно близкому, чтобы им не приходилось половину времени говорить вслух. Иногда это было удобно, один-два взгляда, пара быстрых жестов и всё понятно. Иногда это раздражало, как сейчас. — Ты всё же сомневаешься. В своём выборе, — Бай Юйтан запрокидывает голову, обнажая горло. Он редко с кем настолько доверчив. Надоедливая мышь. — Да и я сам говорил не раз, что ты всё больше походишь на него. На Чжао Цзюэ. — А если это реально так? Бай Юйтан молчит, и в этом есть что-то неприятное. Словно и он уже готов согласиться с этой мыслью. Чжань Яо тоже поворачивается, прислоняется спиной к перилам, чтобы не видеть больше раздражающие глаза огни вечереющего города. Площадка перед ними привычно пуста, здесь никто особо не гуляет, кроме них двоих. Они стоят плечом к плечу, как это делали дни, недели, месяцы назад — так долго, что проще вспомнить время, когда было иначе, чем посчитать, сколько они уже рядом. Хотя и цапаются все время, точно кошка с мышью, да. — Скажи, я хороший человек? — вдруг спрашивает Бай Юйтан. Он щурится, взгляд его темен и тяжел, как перед особо сложным допросом. — Разве нет? — Чжань Яо задаёт вопрос в ответ, но так-то он не сомневается ни на секунду. Просто ждёт, чтобы понять, к чему ведётся разговор. Иногда дождаться лучше, чем наскоро анализировать. Особенно с близкими людьми. Иначе возрастает шанс ошибки. — Крови на моих руках больше, чем у иных ублюдков, что мы сажаем, — невозмутимо роняет Бай Юйтан. Чжань Яо понятливо мычит. Если он прав в расчетах, то счёт уже должен перевалить за пять десятков. Не каждый маньяк столько трупов имеет на своём счету. Пальто Бай Юйтана, впрочем, все ещё настолько белое, что бумага в офисе могла бы быть посрамлена. — Мы уже проходили этот разговор, — Чжань Яо слегка пихает Бай Юйтана в плечо. — Ты до сих пор помнишь каждого, верно? Он не кивает, не говорит ни слова, даже, как будто, не дышит. Ответ все равно очевиден. — Тогда к чему тебе задаваться этим вопросом? — Чжань Яо отрывается от перил и потягивается. Край пиджака остаётся неприятно сероватый от городской пыли, но руками почему-то стряхнуть след не удаётся. — Ты же гений, проведи аналогию, — пожимает плечами Бай Юйтан и тоже выпрямляется. Чжань Яо почти смеется и качает головой. — О да, горшок над котлом смеётся, а оба чёрны, — вздыхает он, и они молча возвращаются в офис. По пути Бай Юйтан достаточно привычным жестом цепляет руку Чжань Яо, и если сначала он думает вырваться (уже даже не из раздражения или неприязни, как когда-то, а больше из смутной мысли «вдруг я запачкую белоснежный рукав своими пальцами?», но ткань остаётся такой же чистой, как раньше, и как будто становится легче дышать). А потом вместе возвращаются домой, и этого вполне достаточно, чтобы тени сомнения растаяли.