Вместе

Олег проснулся от того, что положил руку около себя и не обнаружил под ней Сережи. Разумовский восстанавливался после петербургских событий достаточно резво, прогресс был впечатляющий. Олег мог спокойно проспать всю ночь, не вскакивая на сережины крики — это не могло не радовать. Но его возлюбленный мог начудить, и то, что в семь утра его нет в кровати, было тревожным знаком. Волков боялся окрикнуть, потому что пару раз уже находил Сережу спящим в другой комнате или на полу — тот лунатил и уходил. Но на такое Олег сразу просыпался, а тут — подозрительная пустота и тишь. Оставалось только завернуться в плед и пойти искать своего чертёнка. Обойдя весь дом, который еще держал в себе ночную прохладу, Волков, не найдя никого, потопал на прилегающую территорию. Сережа сидел под единственным здесь естественно выросшим раскидистым деревом — в местной флоре Волков силен не был — и писал что-то маслом. На холсте. С мольбертом, красками, палитрой, в старой волковской рубашке, которая висела длиннее боксеров. Начать всем этим пользоваться практически без риска для здоровья разрешилось месяц назад. До этого врачи попросту боялись, что Сережа кисточками перетыкает глаза себе и окружающим, масло с растворителем не по назначению будет использовать, а как яд, например. А потом мольбертом голову кому проломит — никто не знал. Тем более, отчудить рисование в одних трусах и рубашке, стоя в кроксах на снегу, он умудрился-таки. В Альпах, правда, всегда тепло, солнце припекает. Не везде трава даже слезла, снег лежал маленькими островками. Но лежал же! Волкову в пледе было зябко, утро все-таки; а Разумовский, судя по прогрессу на холсте, стоял так часа два. Как Олег только не проснулся раньше? — Ты в порядке? — Волков топает к художнику. — Да, в полном! — Сережа улыбается и продолжает писать горный пейзаж. — Не мерзнешь? — Олег подходит ближе и первым делом прижимается своими ногами к сережиным, чтобы понять степень охлаждения. — Ну Сереж, ну холодный же, как лягушка! — Вздыхает и накидывает сверху плед. — Мне не холодно. Как тебе? — Разумовский кивает на холст. — Невероятно красиво, дорогой. — Счастлив вернуться к искусству и не выпускать из-под кисти всяких хуебесов. — Сережа улыбается, откладывает кисть, протирает руки и прижимается щекой к шее Волкова, покалывая отросшей щетиной. — Я тоже этому безумно рад. — Олег традиционно целует Разумовского в макушку и заворачивает в плед. — Ты невероятно способный у меня. — Ты у меня все равно лучше. — Сережа в объятиях поворачивается и утыкается Олегу в плечо. — Ты чего так рано встал-то? — Че-т не спится мне. В обед, быть может, подремлю… Работать еще надо. — Подождет работа, не гони. Олег почувствовал, как Разумовский улыбнулся, щекоча губами волковскую шею. Они обнимались так несколько минут. Волков разглядывал холст, где были непсиходелические цвета, где не было жутких рисунков поверх, как в детсве — были просто горы и деревушка в долине. Тихо и спокойно — как их нынешняя жизнь. Олег стоял, обвивал своего любимого руками, вдыхал его запах, наслаждаясь; чувствовал его тепло, чувствовал, как сердце бьется, дыхание слышал и испытывал такое счастье, что словами сложно описать. Как же ему в армии этого было мало. Как же это важно, так же важно, как вода и кислород, это жизненно необходимо. Невозможно жить долго без этого ощущения. Без ощущения Сережи рядом. А Разумовскому всегда мало объятий. Он целиком в тебя влезть пытается, обвивает руками и ногами, кусает иногда легонько с пометкой «ты — мой человек». Особенно теперь, когда на таблетках — как дите стал. Последние месяцы уже не так сильно, конечно, но все равно сквозит эта в не самом плохом смысле инфантильность. Олег думает обо всем, руками по спине сережиной водит, шепчет на ухо «я люблю тебя» и еще крепче прижимает к себе. А Разумовский чувствует эти большие руки, эту защищенность, эту любовь и заботу; тепло ощущает, до слез уютно стоять так. С его Олежиком. Который никуда не денется. — Солнце мое, давай в дом, оденешься. Холодно ведь? — Волков говорит полушепотом. — Давай. — Сережа понимает, что ногам все-таки зябко. Олег, не желая прерывать объятия, прям так Разумовского от земли отрывает и в дом несет. Любит его очень.