Спящая красавица

      Дождь шепчет свои секреты, чужие тайны дрейфуют ночным течением Темзы, унося даже самые громкие лондонские истории подальше от неподготовленных для них ушей. Но есть истории, которые навсегда остаются в памяти, въедаясь в неё с первого слова, жеста или столкновения.       В тот дождливый день я неспешным шагом брёл вдоль мостовой, ёжась от прохладных капель дождя, бьющих мне в шею и стекающих с зонта. На этом пасмурном фоне чужие фигуры окружающих сливались воедино, не давая различить, кто передо мной. Мельтешили как точки, пока одна из них не столкнулась с моим плечом. Неаккуратный шаг в сторону, один легкий взмах зонтом и шепот дождя прерывают такие же тихие извинения, привлекая моё внимание к статной женской фигуре, растерянно застывшей подле меня. Сдвигаю брови на переносице, облизываю губы и не говорю ничего, жадно разглядывая её бледное лицо с ужасной тоской во взгляде. Но её черты теряются в вихре мыслей, не позволяя запомнить даже цвет распахнутых глаз.       Шурша подолом тёмного платья, незнакомка синхронно со мной извиняется ещё раз и исчезает так же быстро, как ворвалась в мой мир, скрываясь за спинами прохожих и оставляя меня наедине с ворохом собственных вопросов.       Тогда я ещё не знал, что дама в чёрном — та, кого я столько лет искал. А она не знала, что очень скоро смерть заберёт её в свои объятия…       Смерть.       Шесть букв со столькими вкусовыми гранями для каждого живого существа.       Чаще всего мир размышляет о смерти, само слово уже вселяет ужас, напоминая, что все мы с ней встретимся когда-нибудь лицом к лицу.       Но для меня смерть — не синоним слова страх.       Она воспринимается мною исключительно, как процесс — спокойный переход от одного жизненного пути к другому. Смерть — не конец, лишь новый порог на пути чего-то неизведанного и большего. Не просто медленный распад тела и резкое прекращение жизни, как ветер, разом задувающий горящий огонь жизни. Нет. Это — что-то большее.       Но людям так нравится видеть костлявую в абсолютном табу, произнося имя со страхом, благоговением и почтением. Трястись от последствий при пустых упоминаниях оной и ни в коем случае не говорить это запретное слово всуе, потому что, дескать, беду накличешь.       Memento mori — крылатая фраза стала отравляющей для умов людей, которым более не нужно сражаться и падать замертво от руки врага за родину и семью. И тогда люди сотворили культ страха костлявого Жнеца, что бредёт по пятам с косой за спиной и может с лёгкостью подрезать ахилловы сухожилия, поставив на колени с безуспешной молитвой на устах.       Я часто думаю об этом. Утром, когда бьет колокол чёртовой церкви на Мэрилебон-Роуд, а по ощущениям — прямо внутри моей черепушки. Днём, если мне доводится проходить пропахшую гневом, безысходностью и гнилью лечебницу, из которой пытаются вырваться люди, умирающие от чахотки, из последних сил выбивающие отвратительный кашель из легких, похожих на решето. Вечером, за ужином, когда, совсем как в детстве, хочется протянуть руку матери и поблагодарить Господа за ту дрянь, что лежит у меня на тарелке, но в комнате гуляет лишь сквозняк.       Ночью, когда во сне какая-то женщина плачет и твердит, что она погибла во сне, но спасение не спешит по её бессмертную душу.       Я купаюсь в смерти каждый день, желая однажды найти что-то большее, пойти на дно тяжелым камнем и задохнуться, не пытаясь барахтаться.       Когда мне в очередной раз барабанят в дверь около полуночи, открывать не спешу. Не нужно иметь превосходную дедукцию, чтобы знать, что Скотленд-Ярду снова требуется тот, кого можно обливать возмутительными сомнениями во время расследования, чтобы с важным видом заткнуться, когда дело будет раскрыто.       Часы бьют полночь, и лёгкий, прелестный холодок бежит по моим плечам. Именно в двенадцать. С этим мне ещё предстоит разобраться. — Шерлок Холмс! — дверь моей квартиры продолжают насиловать крепкие кулаки, пока в моих пальцах всё ещё остаётся наполовину полный стакан с хересом. — Холмс!       Глоток. Глоток. Ещё один. С шумом ставлю стакан на потёртый временем и чужими рукавами деревянный стол, смахивая следом в ящик тумбочки бумаги и улики грехопадения. — Мои двери всегда открыты для вас, господа, — вторжение могло быть и поэффектнее. Замыленные, вымокшие до нитки от мерзкого тумана, что каждую ночь опускается на Лондон, блюстители закона тяжело дышат, занимая лишь малую часть холла, но мне моментально становится тесно. — Чем могу служить в столь поздний час? — Произошло преступление, — удивительно, вечно скупой на слова Мэтьюз решил проявить инициативу. — Убийство.       Мои брови непроизвольно дёргаются. — Забавно, — пальцы толкают граненный стакан по столу, а мне срочно нужно размять затёкшие ноги. — Думаю, что убийство произошло неподалёку от меня. Километр, может, два, не больше. Вы не выдержали бы большее расстояние. А бежали, судя по запаху, со всех ног… В любом случае, уверен, что это может подождать до завтрашнего утра, если вы не будете лапать тело погибшего слишком интенсивно…       Демонстративно поклонившись, хочу уйти в спальню, наплевав на то, что входная дверь останется открытой на всю ночь, когда меня настигает фраза, которая побеждает усталость: — Она не просто убита, мистер Холмс. Растерзана, искусана и обезглавлена.       Уже интереснее. Кажется, сон может подождать. — Ждите на улице. Нужно захватить инструменты и зонт. Я предвижу дождь.

***

      Смерть — неотъемлемая часть моей жизни. Она повсюду — Лондон, чёртов Лондон, будто древний вампир, пьёт соки разума у горожан, толкая на безумства. Весь город покрыт липкой, жёлтой плёнкой сумасшествия, и мне одновременно хочется бежать со всех ног прочь, прячась в графствах, и вытанцовывать пасодобль, широко раскинув руки и отлавливая в ладони каждую каплю помешательства, впитывая внутрь.       Впрочем, вторым вариантом я перебиваюсь каждый день. — Проститутка, — не нужно быть великим детективом, чтобы огласить этот вердикт. Неглиже, вышивка с именем на плече, слишком яркая раскраска на лице — всё кричит о роде деятельности. — Неплохая, судя по всему. Дорогая одежда, чистая кожа, без признаков насилия. Поблизости лишь один дорогой бордель — оповестите мадам Хэммонд, что она теряет прибыль.       Один из сотрудников Скотленд-Ярда саркастично крякает, но мне абсолютно всё равно. Взгляд констебля падает на мои руки, на что рефлекторно одергиваю плотную ткань рубашки ниже к запястью, скрывая личное от чужих глаз. — Да-да, господин Аддерли, — почти ласково, любовно произношу его фамилию, и он замирает, не зная, что минутами ранее я разглядел её на обратной стороне дорогущей фотокарточки. — Мне доводилось знавать места и похуже. Намного хуже, можете верить на слово. Продолжим…       Лицо белокурой путаны выглядит столь невинным, что мне хочется любовно провести рукой по её холодному подбородку. Впрочем, вряд ли остальная часть её тела, что находится в полутора метрах отсюда, это оценит по достоинству.       Волнение с головой накрывает меня, стоит коснуться укуса на левом плече. В чём дело?       Мурашки снова и снова бегут вверх по позвоночнику, будто мелкие тараканы.       В голове звенит.       «И если я умру во сне, Господь, прошу, даруй…» — Стоп! — ноги держат плохо — чёрт возьми, не это ли их единственное предназначение?! — Стоп.       Игнорируя напряженные взгляды, нервно отгибаю лиф молочно-белого корсета почившей. — Это игральная карта? — откликается один из сотрудников. Совсем юнец. Сложно сказать, исполнилось ли ему хотя бы шестнадцать. — Вы играли и не угадали ни одной буквы, молодой человек, — я осторожно кладу карту на брусчатку, и с пяток любопытных пар глаз устремляются в одном направлении. — Карта Таро. Аркан Смерть. Символ освобождения. Думаю, что эту девушку хотели переродить, пробудить для новой, достойной жизни. Благими ли намерениями?..       Светлые глаза мёртвого ангела смотрят в небо, но вырвавшейся душе не прорваться сквозь плотный слой тумана. Никогда. Твоё прекрасное личико не столкнётся с ликом Господа, покуда он не разгонит этот плотный слой, месяцами нависающий над городом.       Я вижу смерть ежедневно. Я ем смерть на завтрак. Я смотрю ей в глаза, больше не задавая вопросов.       Я воспринимаю смерть процессом. Жизнь — лишь мгновение, когда дитя появляется на свет. Всё остальное время человек будет заниматься приближением к Жнецу. Путь от пуповины до могилы. Коротким путём, длинным, окольным… Неважно. Ведь мы мертвы задолго до того, как наши сердца перестают гонять кровь по отравленным телам.       В светлых глазах ангела отражается стая пролетающих воронов, и меня почти выворачивает от такой поэзии в мыслях. Проморгавшись, я вновь пристально гляжу на бледное лицо.       В красных глазах дьявола отражается лик незнакомой девушки, и мои деревянные ноги нещадно колет иголками, не давая сдвинуться с места.       «И если я умру во сне…» — Довольно! — голос трескается и ломается пополам, выдавая мою никчемность. — Довольно. Тут. Хватит. Я видел всё, что хотел.       Стайка полицейских обступает меня, страстно желая услышать о деталях, не ведомых простому, обывательскому глазу. Но мне нечем их порадовать. Разве что ощущением страха, что разливается по лопаткам тяжелым свинцом. Предчувствием, негодным для именитого детектива. Воспоминанием… Связью.       Почившая жрица любви продолжает буравить небосвод распахнутыми глазами, и мне более не виден цвет её глаз. — Можете увезти её, — стараясь придать тону привычную небрежность, захлопываю чемоданчик с инструментами. — Я прибуду не ранее завтрашнего обеда, чтобы прояснить кое-какие детали. До тех пор мне нужно как следует поразмыслить.       Кирпичную кладку окропляют крупные капли дождя, и я с удовлетворением распахиваю над головой зонт.

***

      Утро застаёт меня врасплох слишком яркими лучами туманного солнца, пробивающимися в дыры меж плотными занавесками. Через несколько минут часы пробьют девять раз, и этих ударов вполне хватит, чтобы разбудить мою мутную голову, превратившуюся в болезненный нарост.       Что-то волнует душу, если у меня вообще имеется душа, щекочет нервы и не даёт покоя в столь ранний час. Час, когда я, по обыкновению, должен поднять с пыльного порога свежую газету и усмехаться каждой печатной букве, каждому слову вранья в узких колонках. Что там обычно пишут? Про новости спорта? Новые разработки, коим я не дал бы ни одного кровного шиллинга?       Сегодня мне не хочется знать ни слова о том, что творится за порогом моей квартиры. По крайней мере, пока.       Я выливаю жалкие остатки хереса в чайную кружку и укладываю своё тело обратно в постель, массируя пульсирующие виски.       Что происходит?       Обычная проститутка заполоняет моё сознание, и мне до боли хочется прикоснуться к её ледяному телу, чтобы снова почувствовать. Почувствовать ток, удар, видение. Услышать голос.       Дедукция и логика не играют никакой роли, когда труп связывает меня с чем-то, что я не могу объяснить даже самому себе вот уже несколько месяцев.       Голос. Образ. Мольбу.       Ладони сводит от неудобной позы, когда я вновь и вновь обхватываю грудную клетку руками, почти дотягиваясь до внутренностей.       Что ты знала, Мэри? Как простушка, которой для спокойной жизни положено лишь достаточно игриво хлопать подведёнными глазками, позволила ввязать, погрузить в самое сердце лондонской тьмы?       Тьмы, о которой даже мне ничего неизвестно.       Часы на деревянном прикроватном столе тикают и тикают, торопясь окончить очередной день моей жизни, и я поддаюсь пескам мимолетного времени, тянусь к ящику стола, чтобы затем сделать несколько тривиальных движений. Раз, два, три — всего шестьдесят восемь секунд спустя я застёгиваю манжет рубашки, но пальцы превращаются в странные крючки, едва позволяя это сделать. Раз, два, три — ладони сложены в замок, я замираю, не замечая, как плавно тяжелая голова клонится к пуховой подушке, ласково маня, обещая младенческий сон. Я слушаюсь без лишних возражений, прикрываю веки, а водоворот со вкусом обезболивающего не позволяет слабым рукам схватиться за изголовье кровати.       И я падаю.       Раз, два, три.       Тик-так.       Время перестаёт существовать, ускользает за спину в стремительном полонезе, сжимая стрелки часов, заставляя весь мир остановиться; заставляет трогать кончиками пальцев капли дождя, что застряли, застыли в вязком тумане.       Тук-тук, тук-тук — и время подстраивается под ритм биения моего ревущего сердца, выплескивая мне в лицо ледяной поток воды. Щурюсь и захлёбываюсь; смотрю по сторонам.       Вязкий сон засасывает моё сознание в небытие, которое никогда не поддавалось законам логики; здесь — всё по-другому; здесь темно и горько, как на помпезных похоронах, а каждый мой шаг отдаётся звуками, что могли бы всполошить и давно дремлющий вулкан;       Но мне всё равно. Я стремительно иду, лечу, петляю в узких переулках Уайтчепел, чтобы выбраться из лабиринта собственного сознания.       Маленькая, приторно пахнущая смертью и ладаном ладонь прикрывает мой рот. — Тише, хорошо? — такой знакомый шёпот ласкает мой слух, пуская мурашки от уха до грудной клетки. — Я знаю, что ты не будешь шуметь. Но…на всякий случай. Они рядом.       Я послушно замираю, ведомый призрачной девушкой, чье лицо мне так и не довелось увидеть за столько дней. Длинная, кудрявая прядь смоляных волос, подвластная ветру, ударяется о моё лицо. Тяну руку, чтобы схватиться — но пальцы проходят сквозь, не позволяя коснуться.       Не позволяя ничего.       Это — моё видение, мой приход.       Это — не моя жизнь.       Её.       Кто она?       Вопрос без ответа. Пока что. — Уходим, — незнакомка вновь становится осязаемой, хватая мою ладонь и утягивая в самую глубь трущоб. Я — немощен, слаб, ведом и тих, как велит звонкий голос. — Смотри.       Послушно поворачиваю голову в сторону главной улицы: по ней неторопливо ползут тени, оставляют за собой полосы слизи. Одна, вторая, третья, четвёртая… — Шесть, — горячий шепот девушки опаляет моё ухо. — Их осталось всего шесть, веришь? Мы сумели победить одного. — Ты теперь не одна? — ленивый язык заплетается, и я надеюсь, что она поняла, что я сказал. — Не одна. Нас теперь много. Мне помогут. А тебе пора, милый.       Взмах подола черного платья — и я вместе с ним взмываю в небо, окутанный негой самой тёмной ночи, самых ласковых прядей, самых ароматных духов…       Я вскакиваю с постели в сладостной печали расставания и каплях пота на лбу.       Пота? Быть может, моросящего дождя над призрачным Лондоном?..       Где мои остатки благоразумия?       Шум дождя за окном усиливается, позволяя лицезреть, как массивные капли яростно бьются в окно, словно молят о помощи. Словно им нужно ворваться внутрь, найти тепло и получить ночлег вместе с порцией горячей похлёбки. Стекло запотевает так, что невозможно разглядеть того, что находится вне этого места, будто эта комната навсегда хочет сохранить мою собственную тайну ночи, живёт в совсем другой реальности и не спешит пускать неподготовленного к подобным открытиям путника. Ощущение, что вместе с моим созданным миром существует для того, чтобы давать кров и толику надежды лишь заблудившимся, потерявшим всё, что было дорого в этой жизни, как я.       Смотрю на часы — почти пять вечера. Глаза слепит алый закат, желудок сводит от дневного сна.       Девушка из приторных грёз растворяется лёгким облаком, оставляя на память кудрявую прядь тёмных волос.       Я держу эту прядь в памяти, пока переодеваюсь из насквозь мокрых вещей, чтобы отправиться на осмотр ангельской Мэри.

***

— Исключаю ревность, — меряю шагами взад-вперед узкий коридор полицейского отделения, хмурым взглядом уничтожая нерадивых новобранцев. — Никаких предпосылок — вряд ли обезумевшая женушка стала отрубать голову проститутке за измену. Всё произошло бы намного проще — отравление, ножевые раны в области грудной клетки. И вряд ли бы такая дама сумела убить наповал. — А Потрошитель?.. — Аддерли подбирается ближе, как услужливый ученик, желающий похвалы от учителя за наводящие вопросы. — Чушь, — меня тошнит от такой глупости. — Потрошитель, может, и убивал путан, но оставлял вполне простые подсказки о роде деятельности. Но…голова. Отрубленная голова — не в стиле такого серийного убийцы. Мы имеем дело с сектой. — Сектой? — недоверчиво бросает полноватый констебль, почёсывая едва пробивающуюся бородку. — Какой ещё сектой? — Полиции лучше знать, — уклончиво отвечаю, стараясь подбросить как можно больше мороки. — Карта Таро. Грешница. Отсечение головы — а ведь в мозге хранится всё. Отделив голову от тела, они хотели, чтобы мозг больше никогда не был связан с верой, что находится в душе. Стало быть, в районе грудной клетки.Так проповедуют священники?       Констебль коротко крякает, явно довольный такой догадкой. — Нужно ещё раз проверить место преступления. Это ведьминское отродье получит виселицу незамедлительно. Отдам приказ на будущей неделе. — Убийцу уже нашли? — я непроизвольно подаюсь вперёд, не в силах скрыть своего любопытства.       Внутри скребётся тоска. — Ещё бы! — полицейский явно доволен собой и не прочь поделиться подробностями. — Мы работаем день и ночь! Ещё сутки — и выбьем из стервы признание, что за секта ею заправляет!       Моя маленькая ложь разрастается в размерах, поглощая половину мира ради маленькой, важной прихоти, и одному лишь Создателю известно, к чему всё может привести.       Каждое действие имеет последствие. Я давным-давно принял свои. — Могу я взглянуть на неё ранее, чем бравые ребята позволят себе насилие? — руки становятся неприятно влажными, и я вытираю ладони о собственный пиджак. — Никакого насилия, — усмешка констебля самодовольна и отвратительна мне. — Просто милые, долгие разговоры. Кому есть дело до сумасшедшей бабы? — Мне, — твердость в голосе не позволяет ему распознать ни йоты беспокойства, что подступает к затылку жаркой волной. — Десять минут. Зачем размениваться на повешение лишь одной женщины, если можно накрыть десятки преступников? Сколько нераскрытых дел на их совести?       Я отхожу в тень и усмехаюсь, пока глаза Аддерли покрываются красной плёнкой алчности. Остаётся лишь подождать: через пару минут он вынырнет из фантазий о повышении.       Трёт руки — процесс пошёл. Стало быть, как наяву видит золотой дождь из драгоценных фунтов, которые свалятся на него за головокружительный успех. И он без усилий откупится от знаменитого Шерлока Холмса всего парочкой, не желая делить первые строки в свежих газетах, благодарности и почести от всего города. — Хорошо, я сегодня на удивление добр и дам даже двадцать минут. Тейт! — его хриплый голос громыхает, отскакивая от щербатых стен. — Тейт, черт тебя подери! Немедленно сюда, господина Холмса нужно сопроводить в Тотхилл Филдс!

***

      Тотхилл Филдс. Акр дьявола. Самая ужасная тюрьма, о которой я когда-либо слышал. Прямо под тенями Аббатства находился район, столь мрачный, что там всегда царило беззаконие. Даже в стенах места последнего пристанища преступников. Единицы счастливчиков, которым удавалось быть помилованными, никогда не приходили в себя после этого места.       Я схожу с повозки, вляпываюсь ботинком в темную жидкость, происхождение которой даже знать не хочу. Констебль нетерпеливо щелкает пальцами левой руки, вертит тяжелую связку ключей на правой и смотрит с таким недовольством, что мне приходится задыхаться от слов, которые застревают в моей глотке.       Не время. Сейчас я могу лишь, задерживая дыхание, послушно идти за констеблем, смотря, как небо за стеной тумана обращается во мглу.       Любая ночь в Лондоне полна тайн и опасностей. — Сюда, — констебль поворачивает направо, не путаясь в лабиринтах клеток. Здесь — царство тишины: изможденные, поголовно больные чахоткой преступники даже не в силах шуметь, привлекая к себе внимание. Не отказываю себе в любопытстве заглянуть за одну из решеток, моментально отшатываясь: на меня огромными, карими глазами взирает маленькая девочка — уверен, ей не более двенадцати лет. А в этих глазах — лишь обреченность и принятие.       Я роюсь в кармане и протягиваю ей несколько конфет, завернутых в бумажную обёртку. Точно зверёк, малышка недоверчиво приближается, цапает угощение и убегает прочь, но я успеваю заметить багровые синяки и свежие порезы на её тонкой ручке. — Тш-ш-ш, — я опускаюсь на корточки и говорю едва слышно. — Это — наш секрет, хорошо? Обёртку спрячь получше.       Девочка послушно кивает и улыбается одними лишь губами. — Вы так добры, мистер! Я ничего не ела уже несколько дней. Я ничего не делала! Меня зовут Ева, я… — Какого чёрта?! — за поворотом ревёт констебль, и я спешно отшатываюсь от решётки. — Безмозглые отродья! Вы заплатите! Все вы! — Прячься, Ева. Девочка юркает в сторону койки, а я приближаюсь к полицейскому, чувствуя нарастающее волнение; впрочем, оно полностью себя оправдывает.       Нужная камера пуста. На каменном полу — куски ткани и ошметки грязных ниток.       Разгадка вновь ускользает, оставляя призрачный запах ладана. — Браво, констебль, — я показательно хлопаю в ладоши с непроницаемой маской на лице. А за ней — мрачное торжество и несколько капель досады. — Из-под вашего бдительного носа сбежала опасная преступница. Интересно, как она умудрилась пронести напильник? — О чём это вы? — Аддерли ошарашенно хлопает глазами, чем злит меня всё больше и больше. Как сохранить город, если в Скотленд-Ярде работают такие идиоты? — Окно. Она сбежала через окно, — я вальяжно и без позволения прохаживаюсь по камере взад-вперед. — А решетка я-я-явно повреждена. И примотана веревка из вещей. Как у вас со зрением?       Констебль шипит и улепётывает в сторону конвойных, желая скорейшей расправы. Я задумчиво оглядываю крохотную камеру.       Ладан. Запах влечёт меня, заставляет перемещаться от одного угла к другому, снова и снова. Я закрываю глаза, почти явственно чувствуя присутствие и тёмную прядь на своей щеке.       Ты ли это? Ты ли была здесь?       Кто ты?       Что ты творишь? Кто помогает тебе сбегать от расправы?       Я останавливаюсь возле оконной решетки, завидев блеск.       Блеск золотой подвески с голубым камнем в центре водоворота причудливых завитков.       Камень искрится, когда я беру вещицу в руки.

***

Когда на Лондон тёмной вуалью опускается ночь, я выхожу на пустынные улицы в поисках ответов…