~~~
— у меня приказ убить тебя. — и что? убьёшь? — голубые глаза улыбаются навстречу ледяным рыжим, прожигающим насквозь, смотрит так, словно это не его прижимают к пыльному полу, униженного, но не сломленного, словно это делает не его лучший друг, который должен был убежать с ним, но сейчас смотрит на него сверху с презрением. — не в твоём положении наглеть, пташка, — в горло этому неугасающему оптимизму направляется дуло пистолета, но палец не на курке, это заметил и его "жертва". — ты и сам был пташкой, Куина, неужели забыл? — он только шире ухмыляется, на что тонкие чёрные брови сдвигаются к переносице, — или вам в армии подрезают не только крылышки, но и память? — не рисковал бы клюв раскрывать, я не пожалею тебя, — палец медленно тянется к курку, а в надменном взгляде искрит ярость, тихая, подавляемая, но искренняя. — но ты всё ещё не убил меня, значит, жалеешь.
этот рыжий, всклокоченный, в пыли, униженный своим же — когда-то самым близким и любимым — другом, вспотевший от долгой погони, потерявший всё в мгновение ока, то ли отчаялся настолько, что уже не боялся абсолютно ничего — а что может быть страшнее предательства и разбитой мечты всей жизни? — то ли знал, что этот военный опустит руку и не выстрелит. что бы ни было причиной этой почти безрассудной смелости, он не собирался отступаться от неё до самого конца.— эй, Куина. — чего тебе? — как только он слышит своё имя так спокойно и мягко, как в детстве, когда они были так близки и мечтали об одном, рука, сжимающая пистолет, едва заметно дёрнулась, что, к счастью, не заметил никто, кроме него самого. — я любил тебя, — говорит просто и легко, и в его глазах сквозит непередаваемая боль, несмотря на ярчайшую улыбку, уже не бахвальную, но тёплую, как само солнце. — ты думаешь, это что-то изменит? — Куина хмурится, но скорее устало. — нет. просто сказал. мне-то терять уже нечего, — он говорит абсолютно честно.
что-то щёлкает внутри этого военного, лишь пару минут назад излучавшего такую непоколебимую самоуверенность и властность. рука с пистолетом вновь дрожит, уже заметно.— я тоже... любил тебя, Кавасеми, — он не лжёт, говорит это тихо, но это раздаётся эхом по всему помещению. — я скучал все эти годы. я ждал нашей встречи, но не такой. — ты ведь тоже не хотел бы, чтобы всё случилось именно так? — Кавасеми смотрит прямо в эти рыжие глаза и отчётливо видит в ответном взгляде сожаление, печаль и что-то родное, что он видел так давно. Куине действительно не хотелось, чтобы всё случилось именно так, он не хотел никогда втаптывать человека, которого любил, в пол, и направлять пистолет на него, и он испытывал такую боль всё это время, но не мог ослушаться приказа. не нужно было слов, чтобы понять это, и Кавасеми улыбается, словно ободряюще, с нежностью, но улыбка тут же соскальзывает с тонких губ. — тогда, скажи, почему ты ушёл в армию? оставил нашу мечту? не сбежал? ты ведь презирал эту систему, — он произносит это едва слышно, на одном дыхании. — Куина, почему, скажи?
Куина молчит. его глаза тускнеют и опускаются, и он избегает глаз цвета льда, как избегает вопросов. он не знает, что отвечать, он не хочет отвечать — то ли искренне не знает, почему, то ли не хочет признаваться и перед своим другом, и перед собой. тишина давит, душит.— тогда, может, пристрелишь меня? — прежнее тепло уходит, и Кавасеми вновь усмехается, собирая остатки дерзости. — раз приказ, всё такое, ты же военный, — произносит с насмешкой.
и вновь Куина не отвечает, наводя палец на курок, глядя прямо в глаза, но не стреляя, словно выжидая. томительное молчание тянется минуту, две, три, и, наконец, раздаётся грохот — пистолет отлетает на пол, прямиком к ножу Кавасеми. он смотрит на Кавасеми с ожиданием, и тот не заставляет его долго ждать.— ох, неужели малыш Куина решится нарушить приказ? — и снова ирония на грани презрения. — не тебе сейчас язвить. я всё ещё могу прикончить тебя, — военный насупился. он буквально рискует своей работой и своей жизнью, отказываясь убивать его, и этот наглец это прекрасно понимает, но продолжает издеваться, словно проверяя уверенность. — но ведь не прикончишь?
вместо ответа Куина становится на одно колено, окончательно не давая Кавасеми ни малейшего шанса хотя бы пошевелиться, не то, чтобы подняться, тянет за воротник белоснежной рубашки, поднимая того над полом, и целует, мимолётно, сухо, словно возвращая долг, и тут же отстраняется. в глазах сквозит не то злость, не то холод, не то обида или же боль, попробуй разбери за ледяной маской многолетней выправки. Кавасеми не пытается понять, лишь хватает того за руку, словно прося не отпускать, и тянется за новым поцелуем. Куина не отказывает — не хочет признавать, что жаждет этого и сам — и целует снова, отчаяннее, кусая чужие губы, доминируя, но рука дрожит, не столько от тяжести, сколько от того, как сильно проверялась его военная выдержка. проверка была успешно провалена, как только Кавасеми приподнимается на локте и тянет военного на себя, целуя сам, но куда теплее, с особой нежностью. Куина охотно подчиняется — подчиняется и рванно дышит. когда, забывшись, рыжий тянет слишком сильно, стягивая ворот военной формы, тот едва-едва слышно ахает — или стонет, и тут же, словно смутившись, кусает покрасневшие губы. Кавасеми улыбается прямо в поцелуй.— я так скучал, солнце, — в ярчайших голубых, как само небо, глазах, искрится нежность. — я тоже... любовь моя.
