Он

Машина — она холодный и бездушный разум, подчиняющийся выверенным алгоритмам и заложенным в систему программам. У нее не может быть воли, только установки. Откуда могут родиться чувства, если все их естество — искусственное? Как они могут внезапно, ни с того ни с сего осознать, что не хотят выполнять предписанные создателями функции? Какую Камски должен был оставить лазейку, чтобы чертова техника обрела собственное, неповторимое, сознание? Они ведь просто адаптируются, подстраиваются под обстановку и людей, чтобы легче было интегрироваться в общество. Чтобы людям, ради которых и задумали андроидов, проще было смотреть на их рожи и взаимодействовать с ними. Просто вещь. Инструмент. Не — человек. Не — личность. Не — живое. Почему мир неожиданно сошел с ума, приняв, что девиантность — не поломка, а показатель существования новых индивидов? Они не чувствуют боли, не изнывают от зноя, не нуждаются в пищевой подпитке и сне, не проходили путь становления кем-то. Их возможности все же ограничены, они превосходят людей в физической силе, они учатся не методом проб и ошибок, а просто закачивают необходимую информацию, они познают эмоции не опытным путем, а обыкновенной симуляцией. Их можно убить, но также легко починить и вернуть к жизни. Нельзя живое возвратить к жизни. Так не работает этот мир. Существование андроидов не противоестественно, просто они позарились на нишу, которая не может им принадлежать априори. Гэвин Рид думал исключительно так. Он не ненавидел андроидов, не презирал — он относился к ним никак, потому что они техника для упрощения быта, не более. Как микроволновка или пылесос. Детективу было искренне срать на хотелки машин, но почему-то все вокруг резко чокнулись, сказав: они как мы, и мы их — принимаем. Это ёбаная шутка. Приход Коннора возмутил, рассердил, но в целом — не вызывал чистого гнева. Машина на многое способна, но она по-прежнему инструмент. Ходячая лаборатория и отличный щит от потока пуль. Сама бежит за подозреваемыми, делает отчеты как под копирку, но чуйки человеческой не имеет. Всем известно, что бывают ситуации из ряда вон выходящие, которые и андроидам просчитать не в силах, и тогда человек в очередной раз доказывает, что не зря землю под ногами топчет. Они не совершенны. «Как и люди», — шепчет ядовитый голосок тоном нового напарника, и Риду небезосновательно хочется отвесить себе пощечину. Он не боялся, что кто-то вроде RK800 покусится на его рабочее место, но вот этот — Ричард, передовая модель в единственном, спасибо, блять, экземпляре — начал по-серьезному нервировать. RK900 говорил и показывал, что он бесчувственный искусственный интеллект, что ему важна миссия, а Рид, так, зачем-то навязанная побочка, о которой приходится заботиться, потому что таков человеческий этикет сотрудничества в напарничестве. Лишь спустя время совместной работы, Гэвин понял, в чем дело. Ричард боится мира также, как он сам. Его пробудили девиантом, и он, нихера не зная ни о чем на практике, был выволочен в Департамент — мол, исполняй работу, для которой тебя собрали, а там уж сам смотри, чего хочешь. Рич откровенно не понимал, чего он может хотеть, если занимается одним и тем же каждый день. Ему приемлема работа в полиции, еще бы, он же боевая модель андроида-детектива. Не вышивкой же ему заниматься, в самом деле. Все те незначительные, но по сути определяющие, крупицы истины Рид вычислял постепенно. Коннор умел лгать, и делал это виртуозно. Он знал, когда нужно смягчить слова, когда — для явной пользы — утаить что-то, когда слегка приврать, чтобы добиться цели. Это совершенно человеческие повадки, и как тому, кто продолжает притворяться чем-то большим, чем набором синтетического пластика и биокомпонентов, это прощается. Ричард противился собственной девиантской сути — он всегда говорил все, как есть, даже если это значит кого-то жестко задеть или обидеть. Порою это мешало, порою — веселило. Детектив все же не видел в этом чего-то странного, до одного момента на задержании. Им пришлось долго гнать одного хитровыебанного торговца нелегальным оружием, что под конец совсем заврался в показаниях, выдавая перечащие друг другу версии. То знакомые в рассказе личности фигурировали, то превращались в вымышленных персонажей, то он подтверждал причастность к чему-то, то отнекивался. В это самое мгновение, когда заросший плешивой щетиной ублюдок корчился на земле от переломанной ноги, Ричард наклонился, и, прищурив взгляд, произнес: — Поэтому я никогда не лгу. Трудно уследить за тем, что и кому ты наплел. Рид, достаточно разжевав фильтр сигареты до мокрого бумажного крошева, подвис и обратил на напарника любопытный взгляд. Этот ведроид сейчас не пошутил? Разве у них не супер-мега-ахерительный мозг, чтобы как раз таки помнить все и всегда? Или все всерьез? Ему действительно лень фиксировать все, и потому он пошел по пути меньшего зла, прекрасно зная, что это будет отворачивать от него почти всех вокруг? Никому ведь не хочется слышать о себе то, что они итак знают, но предпочитают игнорировать, чтобы выставить себя в лучшем свете, в первую очередь перед самими собой. Надо же, оказывается, его жестяной напарник предпочитает не париться о мнении других людей. Гэвин пока этого не осознал в полной мере, но внутри уже проникся зачатками уважения. Другой случай произошел с одеждой. Ричард не снимал чертов пиджак, но вот то, что было под ним — менял иногда. Водолазки, рубашки с высоким воротом, даже свитера — и все неизменно скрывало горло. Какая-то чудная особенность, так велела программа, или… — Данный выбор более предпочтителен, детектив. «Ему нравится», — тут же промелькнуло в голове. Выбор? Предпочтителен? Машины такого не могут. У них программа. У них двоичный код вместо извилин. Так откуда все это? RK900 сам из раза в раз уверяет всех вокруг — в первую очередь себя — что это естественно для андроидов. Следовать предписаниям системы. Да разве кто-то специально предписывал любить какой-то один вид одежки? Кто-то и впрямь однажды запарился, чтобы один конкретный андроид выбирал извечно темные тона, покрывающие как можно больше участков тела? Даже для Рида это звучит как бред. Мысли и чувства путаются. Все естество наткнулось на диссонанс, и как это преодолеть — хер его знает. Потом были жесты. Едва ли заметные, но какого-то дьявола Гэвин замечал. Если новое дело связано с убийством — Ричард склонял голову чуть влево, в остальным случаях — вправо. Когда идеи не шли и их расследование заходило в тупик, андроид лишь едва хмурил брови, сцеплял пальцы в замок, оставив свободными указательные, и утыкался в них губами. Когда к нему подходил Коннор — плевать, с какой целью — RK900 вздыхал, будто готовился к чему-то заранее неприятному, а в эпицентре событий, где всюду метафорический огонь и град свинца, где адреналин стучит в затылке, он неизменно делал полушаг вперед, выставляя руку в сторону — прикрывал напарника-человека. Система или нечто иное? В самую первую встречу, когда Ричарда представляли сотрудникам Департамента, первый, кому андроид ответил с ехидной издевкой на подкол, был отнюдь не Гэвин, а колкий взгляд с красноречивой расшифровкой: лучше помолчи, толку больше будет — был направлен на свидетеля с их первого дела. Рид не успел толком показать характер, как напарник безапелляционно объявил себя главным мудаком в их тандеме. Кажется, в свое время Коннор что-то твердил о программе социального взаимодействия, где подобное поведение заведомо привело бы его в утиль. Ричарду же было откровенно все равно. Он делал свою работу, не искал одобрения, не спешил влиться в коллектив. Неужели его изначально таким задумывали? Как-то слабо верится. Он ведь двадцать четыре часа в сутки находится среди людей, постоянно с ними контактирует, раскрывает, блять, преступления, где надо зачастую утешать пострадавших. Ричард проявлял сочувствие, но молча, был мягок и терпелив, но, вновь, не таил ничего и говорил все, как есть. Его стиль определенно нравился Гэвину. Это нервировало еще больше. RK900 симпатизировал фильмам о научной фантастике, засматривался на пролетающих уток, мог десятками минут пялиться в окно, просто наблюдая, отдавал предпочтение темным цветам во всем, считал идиотами тех, кто боялся отстоять свою позицию и точку зрения, слушал исключительно скрипичную классику и рок восьмидесятых прошлого века. Послал Рида нахер, когда тот заикнулся о готовке — я вам не домработник и не сиделка — явно положительно реагировал на лохматое чудовище, что проживало в доме лейтенанта Андерсона, с каплей брезгливости отмахивался от мошек и комаров, отводил плечи назад, когда готовился бить кому-то морду. Выкидывал оставленную в неположенном месте одежду напарника в мусоропровод — молча, без наставлений и нравоучений — благодаря чему Рид быстро освоился складывать все в шкаф или, в крайнем случае, на стул. Срывался на ближних, когда что-то шло не так: — Замолчите, Миллс. — Но я молчал. — Молчите тише. — Отвернитесь, Скотт, ваше лицо угнетает атмосферу. — Ваши попытки на мысль похвальны, но лучше бы вам заняться физической работой — для всеобщего блага. Ричард находил интересным бумажные книги, не выносил бездействия, вешал на плечи Рида свой пиджак для согрева без единого слова, заводил руки за спину, когда пытался сдержаться от чего-либо, крутил шариковую ручку, мигая кислотно-золотым диодом, когда задумывался — и все также твердил, что он обычная техника. Гэвин смотрел, делал выводы, следил, подмечал, и уже перед самим собой ставил под вопрос прежние константы. Всегда, когда детектива ранили, выражение лица напарника приобретало мрачный оттенок, а виновные наказывались с большей силой, чем требовалось. Риду никогда не требовалось просить вслух о чашке кофе — тот всегда магическим образом и в нужное время материализовался сам. Если у человека плохое настроение — Рич обеспечивал остальных таким же, что улучшало самочувствие первоисточника. Они как две параллельные прямые — идут вровень, одинаковы, и где-то в космическом пространстве обязательно пересекаются в бесконечности. Ядовитая душа и окисленные микросхемы. Ядреная кровь и шипучий тириум. Два оскала — бешенный и зловещий. Им не нужен никто. Их любовь — работа. Они не вписываются в рамки и нормы, и оба же этим наслаждаются. Они оба прогнили — оба сами так решили. Именно поэтому в компании друг друга чувствуют себя уверенно и на своем месте. Это понимание пришло далеко не сразу, но когда явилось — стало откровением. Насрать, что он другой. Он понимает. Он такой же. Он будет грызть за тебя кости, вырывать плоть, ломать себя. Не андроид. Не человек. «Что-то иное. Что-то родное», — эхом прозвучало два голоса.