Колыбельная

У меня был брат-близнец. В материнской утробе нас росло двое, но одному повезло меньше. Перинатальная асфиксия, — сказал маме доктор. Обвитие пуповины вокруг шеи редко грозит чем-то серьезным, но иногда пережимает так, что кислород не доходит до мозга, и ребенок умирает. Из двух детей родился только один. Я запомнил слова "перинатальная асфиксия", потому что их помнит мама. Она шепчет их, как молитву, они выжжены в ее голове. Она иногда плачет по вечерам, когда думает, что я не слышу. Моя мама знает уйму всего. Как готовить самую вкусную яичницу, как отстирать пятно от томатного сока на футболке, как подоткнуть одеяло, чтобы никакой ночной сквозняк не укусил за бок. Не знает только, как перестать плакать о несбыточном. И — что у меня все еще есть брат. По ночам я просыпаюсь от мерного скребущего звука. Маленькая рука вонзает ноготки в деревянное днище кровати и скребет. Скребет. Скребет. Скребет, сажая занозы. Мой маленький братик. Мой монстр под кроватью. Я делаю вид, что не слышу. Он мешает мне спать. Он ворочается, тихонечко вздыхает, постукивает ладошкой по изголовью. Шлеп-шлеп. Вспомни обо мне. Посмотри на меня. Я знаю, что увижу там, внизу, если свешусь с кровати. Светлые мягкие волосенки, чуть курчаващиеся на макушке, как у меня. Румяные пухлые щеки и нос-кнопкой, как у меня. Губки бантиком и кривые молочные зубы, как у меня. Длинные пушистые ресницы и светло-голубые глаза, как у меня. Светло-голубые глаза, горящие завистью и ненавистью. Братик думает, я занял его место. Думает, одной ночью я ворвался в этот мир и выпихнул его, как кукушонок. Он мечтает забраться в мою кровать, усесться мне на грудь, надавить потными ладошками на мою шею и держать, держать, пока я не посинею, как тогда, когда меня только-только вынули из материнской утробы. Пока мои глаза не закатятся и я не задохнусь. Я не злюсь на него, хоть он и мешает мне спать. Конечно, он завидует. Мама любит меня, мама читает мне сказки на ночь, мама гладит меня по голове и говорит, что я хороший мальчик. А мой брат лежит под кроватью от заката до рассвета и дышит пылью в компании пауков и забытых игрушек. Он ерзает, елозит и иногда — тихо плачет. Совсем чуть-чуть, чтобы мама не услышала и не пришла. Он не хочет ее расстраивать. Я тоже не хочу расстраивать маму, поэтому ничего не говорю. Если я пожалуюсь, она заглянет под кровать и прогонит оттуда всех монстров. Мамы это умеют. Но если она увидит моего брата, то снова будет вспоминать его и плакать каждый вечер над своими мечтами о двух крошках-сыновьях. А я не смогу ее утешить, ведь ничего уже не изменить. Иногда, когда братик слишком уж назойливый, я кидаю в него подушкой — она такая мягкая, что на ней и мертвец заснет. Но он, конечно, не засыпает. Он тянется ко мне своей тонкой ручонкой с растопыренными пальцами: она крошечная и в темноте — белая, как бумага. Братик не может вылезти из-под кровати, только беспомощно тянуться ко мне. Иногда я сбрасываю одеяло и беру его за руку. Она такая же холодная, как моя. Я говорю, как мама: — Кто-то вздохнул за стеной. Что нам за дело, родной? Я говорю: — Глазки скорее сомкни. Я говорю: — Спи, моя радость, усни. Я шепчу колыбельную своему мертвому-живому братику. Фары проезжающих по нашей улице машин иногда на миг высвечивают багрово-фиолетовую полосу на моей шее. Только на миг.