Болен тобой

Уже неделю как Коджиро не появлялся в школе. Неделю как он с ужасом обнаружил у себя симптомы ханахаки, которые было не спутать ни с чем. Откашливая вишневые лепестки, Нанджо абсолютно точно определил причину своей хвори. Он был в отчаянии, не понимая, как же его угораздило так безрассудно и бесповоротно влюбиться в лучшего друга. Ладно бы в девчонку... Хотя рядом с этим заносчивым занудой любая девица будет казаться не привлекательнее половой тряпки. Незаконно ведь быть таким красивым: его лицо словно лепили ангелы в самый ясный день. Он — гремучая смесь бунтарства и дерзости с педантичностью и перфекционизмом. Таких, как он, больше нет! Обвесится весь пирсингом, как новогодняя елка и шагает весь такой крутой и невозмутимый по улице, задрав нос, а в наушниках играет классика. Смеется Сакураяшики звонко, заливисто, заразительно. А уж злить его — это двойное удовольствие, ради которого пожертвовал бы многим — когда золото глаз наливается огнем, он так мило хмурится, морща свой прелестный, чуть вздернутый кверху носик. Когда едет на скейте, его длинные волосы развеваются на ветру — хоть рекламу шампуня снимай, а Коджиро порой специально отстает, чтобы насладиться их видом, ну и еще узкой прямой спиной и аккуратными ягодицами, которые так напряжены, когда он управляет доской. Дотронуться до розового шелка, струящегося по шее — особый вид наслаждения. Порой Нанджо хочется заплетать их в косы, а иногда дергать за них в своих грязных фантазиях. Каору всегда обматерит, приедет ворчливый и недовольный, но явится хоть на край света, если позовешь на помощь. НО — он относится к Коджиро только как к другу. Другое дело — Адам... С ним Каору ведет себя по-другому. Да и они больше подходят друг другу. С тех пор как они с Адамом сблизились, Коджиро чувствует себя третьим лишним. А тут еще и вот это… Нанджо всячески избегал встречи с Каору, отбрехиваясь ему в смсках, что не ходит в школу, потому что присматривает за больной бабушкой. Надеялся, что если смазливая мордашка с вечно недовольным выражением не будет маячить перед глазами, то эта дурацкая влюбленность пройдет, а с нею и ее последствия. Но с каждым днем становилось только хуже. А цветы сакуры, что он регулярно выплевывал в мучительных приступах кашля, душащего легкие, лишь в очередной раз напоминали о чертовом Сакураяшики. Невеселая перспектива — умереть от неразделенной любви. А признаться ему — лишь потерять остатки достоинства. Он не хотел, чтобы Каору переживал, виня себя в его смерти. Ведь помочь он все равно ничем не сможет. Нельзя же влюбиться по команде, из надобности, даже если от этого зависит жизнь лучшего друга. Коджиро врал родителям, что все хорошо, чтобы они не волновались. «Пустяки, просто простуда, пройдет...» Все ушли на работу, а он снова остался один, терзаемый глупыми мыслями и вишневым цветом, что часто просится наружу. Измученный болью в груди и постоянным кашлем, он погрузился в полудрему. Дверной звонок возвращает его в солнечный день и залитую насмешливо ярким светом комнату. Нанджо щурится, протирает режущие от света глаза и плетется к двери. На нем пижама, волосы немыты и спутаны, под глазами синие тени. А на пороге гордо и невозмутимо рисуется фигура Каору: как всегда неприлично красивый, негодник. В школьной форме и с сумкой на плече, а вместо уроков сюда явился. — Так ты все-таки дома, — пронизывает насквозь недовольным взглядом медовых глаз, — Зачем наврал? — Уходи, прошу, — хрипит Коджиро. Он еле стоит на ногах, в висках стучит, а воздуха предательски не хватает. Сакураяшики, явно не ожидавший такого расклада, хмурится и лишь растерянно хлопает длинными ресницами, смотрит в лицо, пытаясь понять, в чем дело. Увидеть его таким обескураженным и не услышать из уст привычных укоров и ругательств — вот это экзотика... — Что с тобой? — наконец произносит он. Заметил, что дело неладно. У Коджиро нет сил стоять, нет сил терпеть, нет сил молчать. Что ж, пусть знает. Не в состоянии больше сдерживать кашель, он опускается на холодную плитку пола, прикрыв рот руками. Предательские слезы ползут по щекам. Изумленный Каору бросается к нему, помогает встать, ведет в комнату. — Это то, что я думаю? — осторожно спрашивает Каору, когда кашель утихает. Он напуган за друга, руки дрожат. Конечно же, он заметил цветы. — Ханахаки, — грустно резюмирует Коджиро. — Ты влюблен? — Каору мрачнее тучи и белее мела. — Нет, блин, ветром надуло, — огрызается Нанджо. — Кто? — голос Каору дрожит даже на этом коротком вопросе. — А ты не догадываешься? — Мне почем знать, Нанджо? У тебя этих девчонок – вагон и маленькая тележка! Я даже не старался всех их запомнить и без понятия — какая конкретно! А тебя угораздило влюбиться безответно именно в ту, которая не отвечает тебе взаимностью! — Вдруг взрывается Сакураяшики. — Ты совсем дурак, что ли? — Коджиро горько и обидно. Каору ведь догадывался, он же такой умный, зачем ломать комедию? — Прости. Прости, пожалуйста... — глаза Каору налились слезами. Он обнял друга, уткнувшись носом в плечо. — Ну, ты чего нюни развел? Хочешь мне дом затопить? — теперь Коджиро стало еще обидней, ведь он король этой драмы, а Каору у него пытается вызвать жалость. И у него это получается. Невыносимо видеть, как он ревет. Единственная радость — это вдыхать запах его волос, пока он рыдает у него, умирающего от безответной любви, на плече. Пусть так. Коджиро рад, что Каору рядом. — Прости... — твердит снова, как будто заклинило. — Да за что? — Я такой невнимательный. Расскажи мне про нее, — Каору отпрянув от плеча, вытирает слезы, — ты должен ей признаться, ты же знаешь, что с этим шутки плохи... — А толку? — Ну, а вдруг она тоже тебя любит, — уставившись в пол, говорит Каору. — Ну, ей виднее! — хмыкает Коджиро. Кажется, Сакураяшики стал настолько близоруким, что действительно не замечает, что творится у него под носом. — Кому? — не унимается Каору, — ты так и не сказал. — Да тебе, придурок! — вздыхает Коджиро, до боли сжимая кулак. — В смысле? — Ты совсем идиот, что ли? Не прикидывайся, Сакураяшики, тебе не к лицу. — Не может быть... — бормочет Каору, словно кто-то его пытается убедить в существовании призраков. Джо снова захлестывает кашель, он бежит в ванную, чтобы избавить Каору от вида цветов, которые он отхаркивает вместе с кровью. Склонившись над раковиной, он извергает из себя разрушающие изнутри последствия душевных страданий. Сакураяшики тихо подходит сзади и обнимает. Коджиро вздрагивает от неожиданности. — Уйди, Каору — выплюнув очередную порцию, оборачивается он. Ему стыдно и неловко перед другом вдвойне: за свой вид и за то, что он теперь в курсе. — Нет, — решительно произносит Каору, — сначала ответь — ты правда любишь меня? — Каору, прошу, хватит тупить. Мне и так больно. Убирайся, умоляю, ты делаешь только хуже… — задыхается Нанджо. — Но почему тогда у тебя эта хрень? — Каору застыл в недоумении, лишь глаза беспорядочно бегают, словно в поиске причины. — Слушай, я не могу объяснить, сам почитай, ты же у нас мальчик умный... — раздраженно отвечает Коджиро. Он перестал кашлять и брезгливо вытирает рот рукой, сметая остатки лепестков, надрывно дыша. Говорить становится все труднее. — Но я ведь люблю тебя... — бледнея еще больше, тихо произносит Сакураяшики. — Что? — Нанджо показалось, что он не расслышал. Вернее, он не верил своим ушам. Вместо ответа Каору обнимает его за шею, прислоняется лбом ко лбу. — Я люблю тебя, — шепчут побелевшие губы. — Каору... Ты не должен... — Коджиро не нужны признания из жалости, да и толку от них будет ноль. Сакураяшики заставляет его замолчать, страстно целуя в губы. Кажется, он вдыхает в него воздух, которого так не хватает в последнее время, возвращает к жизни. Дышать становится легче. Коджиро закрывает глаза. О его зубы стучит пирсинг в языке Каору, а руки, словно сорвавшись с цепи, гладят спину и розовые волосы. По щекам Каору снова побежали соленые ручейки. Его губы дрожат, он больше не может продолжать поцелуй. — Ты дурак, дурак... — всхлипывает он, прижимаясь к груди Нанджо, — почему не сказал, зачем довел себя до такого? Ты же мог… Как же я без тебя был бы… Придурок ты конченый… — заливается все громче. — Я думал, вы с Адамом... — начал Коджиро. — Дебил ты... Какой же ты тупой... — мокрый от слез Каору снова тянется к нему губами, целует нос, щеки, виски, шею. Жадно и самозабвенно, словно после трехдневной жажды ему дали напиться воды. — Да ты не лучше! Мог бы и первым признаться! — возмутился Коджиро. Он вдруг почувствовал легкость в груди, словно избавился от тяжелого груза. Болезнь отступала. Сакураяшики снова побледнел, ничего не ответив. Бедняга и вправду винит себя в случившемся. Он молча берет за руку и ведет возлюбленного в комнату, где лечит чаем с медом и поцелуями в живот. Коджиро лишь довольно урчит, не веря своему счастью. Каору окружает его заботой, даже омлет ему приготовил. Уплетая пересоленную подгоревшую яичницу, Коджиро не устает его нахваливать. Когда с работы вернулись родители, Каору залез под кровать, не желая быть замеченным. — Я останусь здесь на ночь. Я буду с тобой все время, пока ты не выздоровеешь, — заявил он в ответ на уговоры Коджиро пойти домой и заверения, что ему уже лучше. — Ты знаешь, что ханахаки окончательно не лечится? — осторожно спросил Нанджо, наблюдая как меж пальцев струится розовый шелк волос, и, радуясь, что у него теперь появился ВИП доступ к сокровищу, — эта фигня навсегда останется внутри меня, хоть симптомы и исчезнут. — Тогда я останусь рядом на всю жизнь, — с серьезным видом отрезал Каору, — чтобы ты очередную глупость не вытворил, тупица. — Не переживай, ты и так навеки в моем сердце, cherry blossom... — усмехнулся Коджиро, блистая знаниями английского. — Ох и дуралей же ты... — лежа рядом на односпальной кровати, Каору жмется еще плотнее к любимому. — Зато хоть не такой зануда, как некоторые, — улыбаясь, Коджиро бросает ответную колкость. Каору лишь улыбается в ответ и осторожно прикладывает ухо к груди Нанджо. — Так ты у нас теперь мальчик с вечно цветущим сердцем? Как поэтично... — завороженно произносит он. — Да уж... Но когда отхаркиваешь эти цветы, то поэтичного мало... — Как же ты меня напугал… — Каору проводит рукой по зеленым волосам, пристально глядит на Коджиро. — Какой же ты красивый, — добавляет он. Нанджо прыснул смешком. Он и в обычные дни не мог назвать себя красавцем, а тут еще измотанная болезнью физиономия и сальная башка; не помнит, когда последний раз посещал душ. — Я? Издеваешься, Сакураяшики? Это ведь ты у нас принц прелестник. — Вовсе нет, — фыркает Сакураяшики, словно объясняя Кожиро простую истину. — Даже сейчас ты такой красивый и самый замечательный. Мне не верится, что ты правда меня любишь, — смущенно добавляет он. Помедлив, он снова целует Коджиро в губы — нежно и чувственно. Нанджо вдруг спохватился, что и зубы-то не чистил уже давно, но оторваться не может, отвечая на поцелуй. — Подаришь мне свой рентгеновский снимок? — облизав губы после поцелуя, Каору заискивающе смотрит в лицо своей любви. — Ладно, если хочешь, — пожимает плечами Коджиро. — Cherry blossom — протяжно произносит Каору, на губах застыла легкая улыбка. — А знаешь, что-то в этом есть...