Капсула времени

      На винокурне пахнет перебродившим соком, травами и совсем немного гарью от нескольких каминов. Аделинда тяжело поднимает по лестнице — ей совершенно незачем подавать ужин мастеру самой, но это её долг не как горничной, а как старого друга. Показать, что жизнь ещё не закончилась. Кажется, Дилюк и сам это понимает, но ей необходимо убедиться в этом, лишний раз перепроверить чисто для собственного спокойствия. Старые половицы скрипят под её ногами, покрытые относительно свежим лаком, но, кажется, ещё сохранившие тот хвойный запах, пронеся его сквозь года.       Дилюк ещё в кровати, хотя ничего удивительного, он в принципе мало вставал последние пару недель — так иногда бывает, когда смысла жизни уже не видишь, но женщина уверена, что это скоро пройдёт. Её хозяин ещё достаточно силён, чтобы пережить трагедию, да и… мастер Кэйа прожил полную жизнь, уйдя с улыбкой. Это не помогает, но утешает совсем немного. Дилюк смотрит в потолок, иногда моргая, рядом книга, раскрытая где-то посредине. Аделинда подмечает это, про себя радуясь — она принесла этот томик только вчера, значит, сознание понемногу возвращается к мальчишке. Хотя какой он уже мальчишка…       Под вечер Дилюк находит в себе силы подняться и даже одевается — в этот раз не в чёрное, Кэйа запретил носить траур по себе, и это так непривычно для него, скорбящего по отцу несколько долгих лет, после которых цвет приелся, стал как вторая кожа. Оглядывая комнату, можно подумать, что Кэйа ещё здесь, всё вокруг пропитано им: лёгкая протёртость на второй подушке от серьги, которую муж отказывался снимать, якобы ему и так удобно, капли для глаз на тумбочке, рядом с ними пара перчаток и расчёска. А самого Кэйи уже нет, он там, на городском кладбище, под памятником в виде павлина — сам выбирал, чтобы хвост был сложен и изящно перекинут справа.       На столе лежит глаз бога, потухший. Дилюк не может не сравнить это с теми тремя годами, когда каждый из них был сам по себе, вот только его Видение горело и отливало кармином, а чужое уже давно сменило цвет с лазури на тусклый сероватый. На приоткрытой дверце шкафа висит белая рубашка, и Дилюк подходит ближе, проводя пальцами по гладкому шёлку. Кэйе шёл белый. И жизнь ему тоже шла.       Вся эта комната — их маленькая капсула времени, пропитанная счастьем и старыми сожалениями, которые, кажется, и сейчас влияют на их жизнь. Дилюк садится за стол, достаёт перо и бумагу, пальцы дрожат совсем немного, он списывает это на природный тремор, а не на собственное состояние. Достаёт то, что ещё не читал.       Стопка относительно свежих писем с самыми разнообразными марками — Дилюк улыбается уголком рта, пролистывая их, освежая в памяти два знакомых почерка. Его дети, Рейна и Зигфрид. О, те недолгие времена, когда он был женат на младшей дочери одного богатого дома. Это был брак по расчёту с обеих сторон, девушка, эти отважные полтора метра с запястьями-ниточками, сразу заявила, что она подаст на развод, как только у них появятся дети. Они сели и долго обсуждали что делать, влюблённые в совершенно других людей, но оба по глупости давшие согласие на этот брак-недоразумение. Девушка, Герда, так её, тоже ныне покойную, звали, хотела объехать весь Тайват с тем нерешительным мальчишкой, что работал у них лакеем, но обоим домам нужно было продолжение рода, в её случае — лишь породниться с кланом Рагнвиндров, в его — передать наследие отца.       Положение не безвыходное.       Потом он узнаёт, что Кэйа в день его свадьбы напился и пошёл как раз туда, где в последний раз видели стража руин. В трезвом состоянии у него бы ушло на этот бой ну минут двадцать, но в этот раз Барбара собирала его почти по кусочкам, о чём сам Дилюк узнал только на третий день. Попасть в палату же разрешили только через неделю, когда Кэйа пришёл в себя, грустный, злой, требующий вина и выпустить его из лазарета, пока Дилюк с Барбарой удерживают его максимально аккуратно, стараясь не навредить ещё сильнее. Капитан успокоился только через пару часов тупых брыканий, застыв так резко, что они даже испугались. Потом были долгие часы у больничной койки, полные напряжённого молчания с обеих сторон. Острая нужда в нормальном диалоге ощущалась практически кожей, но они предпочитали тишину, не гнетущую, но и не уютную, пустую и в то же время говорящую о многом.       Внешне его дети полностью пошли в него, будто бы игнорируя наличие у них ещё и матери, которая, к слову, навещала их редко. Больше детей ни у кого из них не было: Дилюк предпочёл Кэйю, а Грета, увы, умерла через пять лет, чем-то заразившись в Натлане — в любом случае, в последние минуты она была в компании того человека, ради которого и сбежала на край света. Дилюк надеется, что она была счастлива, и он благодарен, что она отказалась от детей в его пользу, пускай и оставив мужчину без опыта в этой сфере с двумя полугодовалыми младенцами — нельзя сказать, что сама она могла с ними сладить. Кэйа тогда приходил не так часто, старался помочь, но тоже не умел абсолютно ничего, а его удивительная способность ладить с детьми тут пока не работала. Тогда и начались заново их отношения. Как Кэйа оставался на диване, уставший после смены, но всё равно забежавший якобы в гости, чтобы Дилюк и Аделинда смогли поспать. О, тогда Дилюк почти не держал прислуги, а Моко и Хили были совсем молоденькие — это сейчас у одной из них двое детей, а тогда они могли только не мешать, пока Аделинда пыталась одновременно сладить с особняком и двумя его новыми обитателями, а Дилюк разрывался между геройством, бизнесом и заботой. И Кэйей. Сам пригласил в первый раз, сам налил хорошего вина и сам обнял первым, так куда же теперь отступать? Проблема только в том, что он на тот момент ещё был женат, а их чувства друг у другу никогда не были на самом деле братскими. Кэйа сказал, что понимает, что у него самого достаточно проблем и нет сейчас ресурсов на постройку между ними чего-то нового, но он скажет, когда будет готов. Он так и не сказал, всё решилось само собой.       Буквы нервно скачут из стороны в сторону, изящные и чёткие, как в детских прописях, но своим местом не дорожит, кажется, ни одна из них. Дилюк перечитывает и комкает бумагу — первые дни после смерти Кэйи он был не в том состоянии, чтобы писать им, так что они ещё даже не знают, что их отчим, к которому оба были привязаны так сильно раньше, уже никогда не напишет им сам. Рейна будет в отчаянии, но они имеют право знать, никогда не видевшие вживую собственную мать — она только собиралась приехать к ним, навестить, но через неделю пришла депеша о смерти. Внезапно. Как и Кэйа. Как Дилюк должен им об этом написать, если он и сам, кажется, так и не справился?       Против воли повторяет предыдущее письмо, но оставляет так, приписывая лишь, в каком он отчаянии. Он не знает, хочет ли увидеть их здесь, хочет ли видеть скорбь на лицах.       Кожа Кэйи была на два тона бледнее на похоронах, когда он уже лежал в гробу в парадной форме рыцарей. Дилюк не возражал против этого — хотя сам он так и не помирился с орденом, Кэйа оставался одним из значимых его членов, он много сделал для рыцарей и на самом деле любил свою работу. Он стоял там, в белом и с высоким хвостом, потому что Кэйа, кажется, хотел бы видеть его таким, пока люди вокруг шептались, что он, кажется, вовсе и не горюет. А он просто не мог ничего сказать, ничего сделать, потому что только тогда его настигло осознание, что самого дорогого человека больше нет. Его нет. Он там, уже не дышит, а скоро и вовсе пропадёт под несколькими метрами земли. Он больше не будет недовольно хмуриться по утрам и таскать бутылки из винного погреба, чтобы потом смаковать свежий вкус одуванчиков. Больше нет.       Дилюк вспоминает только, как Кэйа в очередной раз заснул на диване, а сам он переносил удивительно лёгкое для его телосложения тело в кровать, засыпая рядом, как тот утром смотрел почти испуганно, но мягко и даже немного дразняще, потому что так привык, потому что защитная реакция. В то утро они поцеловались, и вот надо же было именно в этот момент близнецам заплакать. Кэйа улыбнулся со смешком и отстранился, чтобы помочь накормить малышей. Он не остался на винокурне в тот вечер, сбежал, чтобы потом вернуться с бутылкой вина и ещё одной исповедью. В этот раз Дилюк был готов.       Они проговорили всю ночь, теперь без мечей, обвинений и шрамов, рассуждая, как им поступить. Под самый конец Дилюк просто утащил Кэйю в кровать, обнял и зацеловал до искусанных губ, потому что единственный верный ответ — «Ничего». Что они могут сделать сейчас? Только ждать и плыть по течению, пускай это и выжигает душу.       Дилюк вспоминает ожоговый шрам, такой шершавый под его пальцами, тяжело вздымающуюся грудь, широкие плечи, на которых его руки с аристократично тонкими пальцами казались такими маленькими. Поцелуи, которые на его коже расцветали так ярко, а на Кэйе терялись, почти незаметные. Это было несправедливо!       Иногда ему казалось, что Герды нет и не было, дети просто появились, белокожие и красноволосые, но и в то же время принадлежащие ему и Кэйе. Невозможно биологически, но не эмоционально. А теперь Кэйи нет. Нет запаха льда и талой воды, приставшего к одежде, нет гладкой даже в их возрасте кожи, есть только тяжесть воспоминаний, счастливых и не очень. Какие-то из них Дилюк раньше предпочёл бы забыть, но теперь они воспринимаются частью их общей истории. Шрамы, как у Кэйи на груди или у него самого под лопатками, когда их завалило на Драконьем хребте, так что пришлось почти два дня ждать Джин с подмогой. Сама Джин сейчас тоже далеко, перенявшая страсть Варки к походам и назначившая на пост ИО уже покойника.       Кэйа не отказался. Почему? Он знал, что не протянет долго, но всё равно…       Дилюк даже не знает, как объяснить внезапную смерть. Что тела каэнрийцев давно уже не считались полноценными, что они изнашивались намного быстрее человеческих и требовали грубо говоря починки. Что Альбедо не имел нужного опыта. Алхимик не виноват. Никто не виноват — Кэйа, опуская подробности, умер от старости на пятьдесят восьмом году жизни. Если рукописи не врут, то он протянул ещё достаточно долго.       Кэйа завещал ему жить. Кэйа просил не носить траур и не горевать, как выполнить последнюю волю, если она звучит именно так? Дилюк не обещал, но он честно попытается. Потому что любит слишком сильно, потому что это, увы, было взаимным. Он просто будет хранить до конца все их самые драгоценные воспоминания о прожитых вместе годах, запишет, если возникнет такая необходимость, но не забудет, пока Кэйа будет ждать его по ту сторону.