человек двадцать первого века

из заброшенных сточных вод восстаю серой грязью налёта. без особых примет, проплываю по тонкому льду, заставляю хрустеть лужи корку. белую, мокрую, чуть потонувшую, как мой взгляд пьяный и мутный, подёрнутый пеленой экраном с витрины. я растекаюсь под ним кислой землёй, бесплодной землёй, без корней и червей, голой землёй, одиночеством. смотрю на яркие блики в чёрном квадрате, а вижу иллюзию: вот я воин, вот я талант, вот я, вот Я, это же всё про меня. Вот он я — гений! не понят остальной серой массой, у которых жижа вместо мозгов! и не подозреваю, что они, как и я, гении. нынче весь мир эксклюзивен, поэтому так ничтожен. нынче весь мир без веры, поэтому всё святое. Бесформенный комок людей рядом чертыхается и по-странному булькает, будто кто-то задыхается в страсти от вида яркой картинки, а через секунду — смертная тишина. Видимо, мечты сбываются. Я стою и издаю то же бульканье. Оказывается, это речь: несвязная, пустая, как мыльные пузыри — блестящая и красивая на солнце, незаметная и полая в тучах. А небо с каждым днём всё серее. Наверно, поэтому так сильно пахнет химией — чтобы слова продолжали светиться. Точечная люминесценция среди шлака — вот наше оружие. Хочется подобрать свою стекающую тушу и нырнуть в пиксельный экранчик, раствориться в цифровом коде несбывшихся надежд и невозможных желаний, но и это мне не доступно — мешает витрина: прочнее, чем пули, важнее меня. Мечту можно только хотеть и нельзя получить. «Ведь на то она и мечта?» — спрашивают у нас из телевизора, а мы грязью отчаяния гавкаем: «Да!». И сами устанавливаем это стекло. Поддерживаем его дряхлыми мышцами, воспалёнными суставами, промозглыми костями, пустой черепушкой и веткой-кистью: нужен порядок, даже на дне жизнь устроена, как по сословию, должно быть всё как у людей, людей двадцать первого века.