Я здесь

      Луна. Первое, что заметил в этой безумной погоне за выскальзывающей из его рук жизни. Родной жизни. Родной, но не его. Лунный свет заливает глаза, струится по черному мрачному небу, затапливает всю землю, притягивает к себе все живое, вытягивая способность трезво мыслить. Трясутся плечи, грудь изо всех сил встряхивает сердце, сжимает легкие, запутывает их в вязкий сковывающий страх, пуская волны адреналина по мышцам. Удары тяжелых подков отдают по ушам. Копыта точными ударами разбивают тишину, с каждым все сильнее вбивая осколки в надежду, заставляя ее беситься в предсмертных муках, и в то же время еле теплиться в расплывающихся от режущих потоков воздуха глаза. Он разбивает грязь, топчет еще теплые трупы, сбивает ритм пульсирующей в венах крови, он видит только очертания фигуры, на которую вдалеке падает особо яркий лунный луч, словно ангел, дух, да кто бы там ни был, уже протянул свою руку неподвижному телу. Ветер бьет по лицу, больно треплет смольные волосы, словно это на прощание делает Он. От таких ощущений становится еще и еще невыносимее с каждым прикосновением. Увидеть. Увидеть его живые глаза. Увидеть в них жизнь. Россыпь звезд. Лазурную вуаль океана, свежесть утренней росы, тепло каждого прикосновения, подаренного в часы бессонниц и терзающего беспокойства. Домчаться. Успеть. Взять запястье, обвить чужие пальцы своими, прижать к щеке, не отпускать. Прильнуть к колышущейся груди, убедиться, что в ней треплется дыхание. Слушать. Нет усеянного трупами поля. Нет огромной луны, собирающей мятежные души, словно сторож, обходящий кладбище. Не существует трех стен. Нет холода, нет тепла, не хочется есть - все это примитивные ощущения организма, низшее, что он сейчас способен почувствовать. Ничего. Только удары копыт по слякоти и тело. Плащ, смятые крылья свободы. Конь спотыкается о звон в ушах капитана, переворачивается, с громким ржанием оказывается мордой в грязи. Он, выживший солдат, перебивший несколько минут назад оставшихся титанов в одиночку, уже в десятке метров от падения, пересекает все чувства, отрезвляет себя движением, сокращает пропасть сам, без чьей либо помощи, бежит. Вот он, вот, протяни руку, коснись тонкими пальцами. Выдох, колени скользят по грязи, по щиколотку погружаясь в вязкую смесь земли, стоптанной битвой, лунного света и страха. Сердце выбивает ушные перепонки, отправляет дрожь до кончиков пальцев и обратно. Он упал, проскользил остаток пути по земле, взрытой десяток минут назад титанами, безжалостно топчущими людей. Он чувствовал эти удары сражения на себе. Весь бок льняной рубашки в грязи, плевать. Хватает край плаща, откидывает его и бросается к груди. Секунда. Деревья вдалеке зашептались, словно зрители, наблюдающие, но понимающие, что не в силах помочь, переплетались листьями, обменивались чем-то, упираясь верхушками в россыпь бриллиантов. Еще секунда, и она разобьется, разлетится по земле, будет впитана землей и больше никогда не поднимется обратно на небо. Две. Все резко затихло. Трава перестала качаться и выпрямилась, разглядывая, что же произошло. Ветер остановился, оставив жесткие волосы в полном покое. Три. Тишина начала вжимать воздух в горле, подступая истерикой, давя на лоб и глаза. Четыре. Вдох. Судорожный. Вдох перед глубоким криком, рассекающим ночное небо… был прерван. Прерван глухим ударом в чужой груди, а затем еще одним, и еще, они как будто отбивали осколок льда в душе, пробивали путь реке всех чувств сразу. Пять. Пальцы сжались, хватая последние силы оставаться в сознании за хвост, моля, моля слезы остановиться комом в горле, итак плохо и пробирающее сыро.       Дышит. Мгновение, тысяча осколков вонзилось в солнечное сплетение, две изящных линии сами очертили впалые скулы, огибая каждый шрам, заливая каждый уголок души, который успел осветить Эрвин. Звезды все-таки осыпались. Но Леви не видел их, пока оставлял на лице тысячи поцелуев, зарывался пальцами в золотистые волосы, сейчас отливавшие сталью, ощущая каждым нервом рваные выдохи, пробиравшие до приступов слез. Он, трясясь от всхлипов, нежно положил его голову на свои колени, вытер с ледяных щек грязные разводы и почти унесший его конец. А потом прижал к себе. Дышал. Дышал, выравнивая свое и его дыхание, дышал, чтобы переплести их, вплести в его вдохи и выдохи жизнь, никогда больше не отпускать так надолго родные плечи, не выпускать из рук голову, прижимать к себе чаще и впитывать остающийся только на коже, еле веющий, но такой будоражащий, запах. Эрвин, хоть и не видел, но почувствовал его. Расслабились черты лица, пальцы, в мятежном забытьи, сами сжались на тонком запястье, он не знал почему, но что-то вдруг расправило его крылья вновь, окутало невыносимым теплом, он уже не надеялся на него, пока ждал смерти. И он не видел, что заставило его почувствовать этот солнечный свет посредине ночи, но он знал. Знал, что Леви найдет его. Что отыщет, среди других, будет до последнего верить, что он жив, мчаться, рискуя собой, потеряв голову.       Сзади послышались прерывистые шаги сильных копыт. Конь капитана, чувствуя издалека нереальную волну эмоций, сам поднялся из грязи, направился к ней, они вернутся домой.

Я здесь, Эрвин. Я всегда буду здесь.