Аффект

Существует ли большая странность, чем их отношения? Сама возможность их встречи близилась к нулю. Но все же эта бесконечность лишь стремилась к ней, а не была равна. Всего лишь случайность, момент, который меняет всю цепочку событий. И вот — Дубин устраивается в другой отдел полиции, история делает другой оборот, и вместе с Разумовским… они сходятся. Как-то глупо и нелепо, наверное. Но в жизни не все бывает продуманно или с глубоким смыслом. И искренняя любовь, вспыхнувшая между ними, немного неловкая и слишком нежная — настоящее сокровище. Редкость. Бриллиант. Дима запускает руку в чужую рыжую шевелюру, до сих пор не веря, что ему это позволено, что он достоин касаться е г о. Он никогда не встречал таких людей, как Разумовский. Какой-то невозможный человек, слишком идеальный, слишком хороший, слишком… просто слишком. Что невольно закрадываются мысли, что ничего не может быть так просто, что на самом деле он совсем не знает человека, в которого влюбился. И это пугает. Но глупые мысли вылетают из головы, когда Сережа чуть щурится от удовольствия и близости и, подняв взгляд на него, просто смотрит, казалось, в саму душу. Этот взгляд одновременно и грел и дарил какое-то странное, непонятное чувство… Разумовский рукой касается колен, на которых расположил голову, в нежной ласке и, прикрыв перетруженные от чтения глаза, заключает: - Дай мне дочитать это, и, - рука прошлась чуть выше по внутренней стороне бедра, Дубин сглотнул, смущенно опустив взгляд ниже. - Если ты, конечно, хочешь… - немного неуверенный под конец голос заставил Диму тепло улыбнуться. Как будто он мог бы не. - Хочу, - все же отвечает он, возбужденно облизав губы. Разумовский еще секунду задерживает взгляд на месте, где мелькнул между губ кончик языка. Медленно выдыхает, проморгавшись, и возвращается к планшету, где непонятные для Димы формулы и строчки складываются во вполне рабочий и по-своему гениальный код. Длинные пальчики в медных шелковых реках — и чуть погладить саму кожу головы, трепетно и аккуратно, так будто легкий бриз на берегу залива. И так спокойно, тихо, никаких тревог. Будто только они вдвоем остались на всем белом свете… И работа. Черт. - Ты слишком много работаешь, нужно чаще отдыхать… - Если я не буду работать, никто это не сделает за меня, - жестко и принципиально. Вопрос закрыт. - Но если перетрудишься, не сможешь работать, - хмыкает со знанием дела Дубин, отчего Разумовский резко выдыхает через нос, откладывает в сторону планшет, садится и говорит: - Тебе не надо за меня волноваться. - Но я волнуюсь, - упрямо, чуть поджав губу. Сережа некоторое время разглядывает его, пытаясь что-то отыскать, но находит лишь искреннее беспокойство. Устало выдыхает, потирая переносицу. - Может, ты и прав, - слабая улыбка на его губах. И это единственное, что нужно было Диме. Хотя бы такого простого «может быть», условие на подумать и, самое главное, принятие заботы. Он так поглощен этими мыслями и радостью в своей маленькой победе, что поцелуй оказывается чем-то неожиданным. Порывистый и горячий — весь состоявший из противоречий, в поцелуе отдавал всего себя, прижимаясь крепко и доверчиво, близко-близко. Дима отвечает. Сам ластится к нему, скидывает съехавшие вверх очки куда-то в сторону стола, а затем обнимает, притягивая еще ближе, касаясь кожа к коже. - Люблю, - горячо выдыхает он, когда Сергей разрывает поцелуй, чтобы снять с него и с себя вверх одежды. - Я тоже, - горячими губами по ключице и ниже, так что сбивается сразу дыхание, и пальцы в волосах чуть сжимают, заставляя двигаться, дальше, ниже. Больше. - Ты прекрасен. И Дима чуть ли не краснеет всем лицом от этих простых слов. Потому что, ну, где он, а где этот невозможный по своей сути человек? Он, которого максимум называли очкариком и который явно не был идеалом красоты… И Сережа. Что целует его грудь, а затем прижимается лбом, пытаясь справиться с чувствами. Что улыбается широко и как-то безумно нежно, услышав чужое сердцебиение — рваное и не способное скрыть чувств. Каждый мускул, каждая частичка тела дрожит под ним от желания — и он сам готов прыгнуть в эту бездну с головой. Но нет, он ни за что себе не простит, если сделает больно ему. Чуть дрожащие пальцы по ребрам вниз, легко касаются напряженных мышц живота, а затем со второй попытки расстегивают штаны. Он старается не спешить, и все же некоторые вещи просто сильнее его, чувства, с которыми почти невозможно совладать, почти как… но совсем иначе. Как будто с другой стороны. - Ох-х, - выдыхает Дима, закусив губу, когда Разумовский проводит по вставшему члену, внимательно следя за реакцией. Чужое внимание смущает, но и было в этом какое-то извращенное удовольствие — оно больше льстило, чем мешало, а потому он потянулся в ответ и погладил упершийся в ширинку член сквозь ткань. - Да-а, - выдохнул Разумовский, сам начав жестко и ритмично водить рукой по горячему стволу. Нежная и чувствительная плоть становилась все более и более напряженной, а тяжелое дыхание Димы со временем все чаще и чаще слышалось стоном, ласкающим слух. Скульптуры тактично оказались без лиц, не смущая никого своим видом. Одна только Венера сурово молчала, думая о чем-то своем, далеком и божественном. Дима сжал сквозь ткань, до боли, так, что Сережа невольно и несдержанно рыкнул, но тут же взял себя в руки и коснулся холодным носом шеи, поведя вверх, а затем легко и почти безболезненно кусая, будто извиняясь. Что увлекся, что спешит. Всегда. Везде. Ты же знаешь, я должен. Что-то изменить. Что-то поменять. Лучше. Больше. Пожалуйста. Руки уперлись в плечи и заставили соскользнуть ниже, между ног, на колени. Сережа провел щекой по бедру, заглядывая наверх сквозь падающую на лицо челку. И эти покрасневшие и припухшие от поцелуев и кусания губы… Дима приподнялся, помогая снять с себя штаны. Из-за плохого зрения он видел довольно плохо, но вот чувствовать — чувствовал он в сто крат сильнее, чем кто-либо другой. С горящим взглядом Сережа заглотил член до самого основания. Так, что головка уперлась в глотку и по всей длине разнесся приглушенный, удовлетворенный стон. Дубин чуть сжал плечи, поведя руками вверх, снова зарываясь в волосы, теперь крепче и увереннее, отчего Разумовского чуть повело, позволяя вести и насаживать себя так, как того хочет другой. По подбородку стекала слюна, и выбранный темп туманил разум похлеще любого алкоголя. Чужая нога неожиданно коснулась эрегированного члена, поведя сверху вниз между большим и вторым пальцами. Разумовский застонал громче, подняв затуманенный похотью взгляд на Дубина. Было в них что-то устрашающе-темное, предупреждающее. - Хочу тебя, - горячо шепчет, хрипло и с легким смешком, Дима. - Пожалуйста, - просит, и разве можно отказать? Сережа медленно моргнул, показывая, что понял; слепо нащупал под столом дорогущую смазку, щедро плеснул чуть дрожащими руками и медленно ввел сразу два пальца. Дима чуть согнулся в спине, останавливая движения головой партнера. Разумовский степенно и как-то неподобающе возвышенно выпустил член из-за рта — даже в этом он умудрялся быть противоречиво прекрасным. Прижался щекой к внутренней стороне бедра и вздохнул, затем повел длинно языком и легко прикусил, оставляя след рядом с чуть отцветшим старым. Тем временем пальцы машинально разрабатывали Диму, заставляя несдержанно просить о большем и горячо шептать о том, как хорошо-хорошо-хорошо. Пожалуйста. Прошу. Ох. Подхватив и устроив на себе, Сергей, не торопясь, вошел сразу на всю длину. Заключив в теплых ладонях чужое лицо, он снова поцеловал его — чувственно и глубоко. Дима приподнялся и опустился, и снова, и снова. И время слилось в одно долгое, тягучее мгновение единения, теплоты. Даже Венера, казалось, прикрыла глаза, чтобы им не мешать. Статуи без лиц отвернулись в другую сторону. И горячим воском по нервам, и от каждого движения, поцелуя, стона — крышу сносило от ощущений неимоверно. И руки чуть опустились и сжались на горле, перекрывая ток воздуха. Несколько резких рывков уже самого Разумовского заставляют кончить, пачкая живот и диван. Пальцы разжались, судорожно и резко, оставляя на шее алеющие следы. - Я… прости, не знаю, почему я… - попытался оправдаться Сережа, но Дубин остановил его тихим смешком и взглядом бесконечно преданных глаз. - Все в порядке, - произнес он, тяжело привалившись к нему, слепо потянулся и коротко, смазано коснулся уголка губ. - Просто спрашивай сначала, хорошо?