Не отпускай меня

Сергей не сразу понимает, что просыпается от собственного крика – глаза получается открыть только через некоторое время. Олег лежит рядом, прижимает к себе здоровой рукой, слезы со щек его вытирает, слова утешения шепчет. Все уже закончилось, - вспоминает Сережа. - Олег здесь. Мы рядом. Мы вместе. Разумовский смотрит на Волкова и понимает, что или сейчас он признается, расскажет про кошмары, или никогда уже. - Я думал, он избавит меня от мира без тебя, - шепчет Сережа. – Я думал, ты мертв. Жить не хотелось от этой мысли. Птица терзал меня, и Кутх терзал. Да и я сам не мог простить себе твою… Эти выстрелы. - Я жить хочу, Серый, - хрипит Олег. – По Питеру с тобой гулять. Пирог готовить по воскресеньям. Яблоки на варенье осенью собирать. Трахать тебя до сорванного голоса. Я жить хочу и любить тебя, с тобой жить хочу, на хрена мне без тебя? Я люблю тебя, люблю, понимаешь? Сергей почти плачет. - Ты раньше никогда не говорил… Вслух. Я… Он… поэтому и думал, что я тебе не нужен… - голос Сережин срывается. Хороши оба, думает Олег. Один хрипит из-за простреленных легких, второй из-за слез, оба любят друг друга буквально до смерти, и оба так боятся сказать это друг другу, буквально до смерти. - Знаешь, - задумчиво говорит Олег, - я ведь не верил до последнего во всю эту кутерьму с богами. Говорят, на войне нет атеистов, правду говорят, только верят все в свое. Один сослуживец из Сибири рассказал мне про тотемных зверей и шаманов, так понравилось, что даже татуировку себе волчью набил. Но воспринимал все скорее, как шутку, как суеверие, до конца не верил. А потом мне рассказывают про тебя, и про этого вороньего бога, и я сам, своими глазами тебя там вижу. Мыслей тогда было две – вытащить тебя оттуда да и спрятать ото всех. Сережа успокаивается под Олежин рассказ, под бок плотнее прибивается, утыкается носом в Олегово плечо, а Волков продолжает – тихо, хрипло, но Сережа все слышит. - Много думал, пока в больнице валялся. Все моменты этой партии в голове прокручивал. Все твои слова после выстрелов, пока до врачей пытался дотянуть, не сдохнуть, в памяти отпечатались. Мне казалось, это вечно потом сниться будет. Как он… Как ты Грому говорил про любимую женщину. Что любимая та, которой в любви признавался чаще. И я вспоминал, что никогда не говорил тебе, что тебя люблю. Как сильно тебя люблю. Думал, слова не значат ничего, поступки все показывают. Показал, конечно – пропал на несколько лет. Когда сообщение от тебя получил, сразу понял, что больше не оставлю тебя. Знаешь, те недели в Венеции действительно были безумны. Ты в руки не давался, на разговор не выходил, к тебе подступиться можно было только когда ты спишь. Нервный весь, на пределе, как потрепанная кошкой пташка. Ты даже двигался тогда по-вороньи. Я все корил себя, что не замечал очевидных вещей, что молчал, что не додавил тебя до откровения. А потом думал – а могло ли быть иначе? И понимал, что не могло. У нас с тобой только так бы и выходило из раза в раз, вздумай мы проживать эту жизнь снова. Если ты все же засыпал надолго, подолгу сидел у твоей кровати или ложился рядом. Все поверить не мог, что ты так изменился. Боялся? Боялся. Но тебя или себя? Я тогда впервые своей преданности испугался. Понял, что не брошу тебя даже такого. Когда это понял, пил всю ночь, несмотря на то что был на задании. Когда похищал тебя, боялся до ужаса. И знал ведь, что ты – настоящий – где-то там, внутри себя, и боялся твоих… Заскоков. Стыдно признаться, не верил по началу в твои извинения совсем, не знал, что делать с тобой, потом додумался доктора этого найти, будь он проклят. Когда он мне схему лечения и все про заболевание твое рассказал, все яснее стало. Даже иронично получалось – я следил за твоими лекарствами, ты за моими. Помнишь, санаторный режим наш с тобой долго длился. Сережа помнит – дом в глуши, дни однообразные, похожие на день сурка, таблетки по расписанию. Взаимное недоверие – или наоборот, полное доверие другому? Дрожащие руки Олега, подающие Сереже таблетки и стакан с водой. Дрожащие руки Сережи, забирающие у Олега очередную бутылку чего-то крепкого и дрянного. Бесконечные попытки в откровенный разговор, бесконечные «прости» - сначала робкие Сережины, а потом и сбивчивые Олеговы. Сережа не перебивает – слушает, боится, что Олег вот-вот опомнится и перестанет так откровенничать, но Волков продолжает. - Твоим рассказам не верил сначала, даже несмотря на то, что видел своими глазами. Думал, это часть твоего помешательства. Но понимал, что только утешаю себя так, а правду боюсь признать. Сам не понимал, чего добиваюсь, запирая тебя в подвале. Мести хотел? Ответов на вопросы? Сам себя и своих решений боялся. В жизни столько не сомневался, сколько в те дни. А потом… Невозможно было без тебя. Снова словно в омут с головой поверил тебе… в тебя… А дальше, что рассказывать, сам знаешь. Каждое слово Олега складывает в голове Разумовского все более цельную картинку. Куски паззла встают на места. Волков кашляет – такие долгие речи непривычны для него. Серый тянется за стаканом воды на тумбочке, подает Олегу. Оба долго молчат, лежат рядом, смотрят на потолок. Как школьники в поисках подсказок, думает Сережа. Только вот нет ничего на потолке. Разумовскому нечего сказать в ответ. Все сказал уже, что мог. И про Птицу, и про Кутха, и «прости» произнес несколько тысяч раз. Такое важное и долгожданное «люблю» от Олега вдруг дает простое понимание – Сергей это и так всегда знал. Только верить не хотел, цеплялся за слова, как ребенок. Сережа еще плотнее к Олегу прижимается и шепчет: - Не отпускай меня. Олег приподнимается на локтях, заставляя Серого поднять голову, заглядывает ему в глаза и отвечает: - Не отпущу. Кошмары в эту ночь им больше не снятся.