о грете

Умирающая птица билась в окно. Пусть та птица будет вечно живой со мной. Быть той птице ближе души родной. Коли птица была больна, как не любить её и не звать во снах? Как придёт нечистый за птицей в обмен ему сотни душ за крылья и ту одну, за которую он и сам без души. Как придёт нечистый, так птице жить. Ей вить гнедо. Пусть у птицы будет и луна, и дом. Я и крови выпью, и лучших вин, так что пусть нечистый страшится моей любви. Потому как стоит печать и горят грехи. Птица моя жива и крылья её лихи.

Rob Dougan — There's Only Me Повсюду был пепел, хотя она не знала, что сгорело или продолжало гореть. На языке играла пепельная горечь, и серость, обступившая со всех сторон, становилась всё плотнее. Звучал старый джаз, как в тот вечер, в Новом Орлеане, когда незнакомец в чёрной шляпе внезапно подсел за её столик и стало в тысячи раз темнее, хотя закатное солнце всё ещё плавилось о горизонт. Он подлил ей вина из глиняного кувшина, которого там не было или не должно было быть. — Оно из дамасских роз, — он заговорил, и она узнала его голос, и его тоже узнала. На его молодом лице блеснула улыбка, и только теперь она увидела, что ни капли он не молод, что солнце годится ему в сыновья. — Rosa damascena. Прекрасный цветок. Одна персиянка уколола палец и немного крови попало в вино. Попробуй. Грета слушала, не отводя от него глаз, а он всё говорил и в воздух взвивался запах роз. Так он пришёл к ней не впервые, но впервые был перед ней, не прячась. Они пили розовое вино и играл джаз. Вот и теперь звучал всё тот же проклятый джаз, а Грета была пьяна не то от крови, не то от вина. Дом, в сердцевине которого она себя обнаружила, конечно был ей знаком. Она однажды входила сюда хозяйкой, когда-то давно, ещё до этой жизни. Так он сказал ей. — Я дал тебе бесценное сокровище, хоть ты и не просила, — он появился, как всегда, так, будто был здесь с самого начала. — Из любви к тебе я всегда совершал самые безрассудные поступки. Я стар и безрассуден, представляешь, девочка моя? — Ты дал мне это, чтобы я могла потерять, — Грета хрипло рассмеялась и потянулась к бокалу, наполненному почти до краёв, а он перехватил её запястье и потянул к себе, призывая подняться с пола. И когда она только упала? — Давно, — сказал он, будто услышав её мысли, — ещё до нашей встречи. Ты жестока, — её руки он прижал к груди, и было под рубашкой у него тепло, так что даже ткань прогрелась. — Не более тебя, — она улыбнулась, — я хочу вина. Он покачал головой, а она отняла руки и сняла с него шляпу. Покрутила в руках, хмыкнула и надела на себя. Снова пахло розами, сухими, полусгнившими розами и пылью. Он подал ей бокал, и она осушила его залпом, будто в нём была только вода и никакой крови. — Я позволил тебе любить, — он двинулся к ней, протягивая руку, пока музыка становилась громче, — но ты и теперь несчастна. Старый, лютый и страшно тёплый, он протянул к ней руку, и она её приняла, чтобы танцевать в этом полуразрушенном доме. У неё кровоточили пальцы, кровь собиралась в его ладонях и была чернее беззвёздного неба. За рёбрами раскалялось и плавилось, Грета знала, что сегодня прольются и магма, и ртуть, и розы тоже будут. — Что это? — спросил он, прижимаясь к её виску щекой и закрывая глаза, — Что у меня в руках? — Это душа выходит, милый, — она звучала хрипло и низко, как если бы то был не голос, а звериный рык. — Выходит осколочно. Буду ли я нужна тебе без души? Захочешь меня без души? Она прокрутилась под его рукой в такт музыкальной кульминации. Где-то небо разрывалось от грома и проливалось слезами. Что-то всё же продолжало гореть. Грета посмотрела ему в лицо и провела ладонью по щеке. В глазах, бездонных и вечных, не было ничего, кроме её собственного отражения — лицо, испещрённое чёрными магистралями вен. Лицо матери всего злого — как он пророчил. — Всегда хотел, — прошептал он, — ведь ты красивее всего в этом мире и во всех следующих за ним. Я возьму тебя без души, и наполню миллионами других душ. Я дам тебе всё сущее и неживое. Отрекись, отрекись от человечности своей, и я воздам тебе тысячно. — Тогда дай ей жить, вынь это чёрное зерно и пусть взойдёт во мне, — Грета обхватила его лицо руками, оставляя чёрные разводы на его щеках, зашептала так горячо, как в лихорадке. — Пусть она будет, пусть это я истлею. Пусть буду твоей до конца времён. Только дай ей жизни. Он оттолкнул её и стал утирать лицо, гроза билась в окна, рвала небо и небо падало, стекло падало тоже и впивалось в босые ноги. И Грета смеялась, молясь всем богам прямо перед ним, перед его смятением и яростью. И он дал ей, что она просила. Что-то горело. Грета думала, что душа выходит осколками, но душа горела и выходила смолой из-под пальцев. Оставались следы, оставались горечь и скорбь. А его здесь уже не было. Но Грета продолжала танцевать, пока не проснулась в своей квартирке на окраине тихого города. Весна в этом году выдалась до того солнечной, что даже вечера перестали быть тёмными, окрашиваясь в кленовый цвет от полыхающего закатного зарева. Грета открывала свою кофейню сама и прежде, чем начать рабочий день, выстаивала ещё десять минут, чтобы улыбнуться женщине из книжного магазина напротив. Та махала в ответ с неизменной улыбкой, а затем исчезала до самого вечера в пыльной подсобке. Изредка она появлялась в кафе, присаживаясь за столиком у широкого окна, и тогда Грета сама выносила ей кофе и десерт, которого, конечно, не было в меню. — Говорят, солнце умирает, оттого и светит так ярко, — заговорила Грета однажды, ставя перед женщиной чашку с кофе — крепкий чёрный с каплей миндального молока и щепоткой пряностей — и лимонный пирог с базиликом, — будто хочет напоследок отдать так много, как только сможет. Алира взглянула на неё удивлённо, не из-за того, что Грета заговорила с ней, но от сказанного. Эти слова будто полоснули по спине чем-то острым и отозвались в сердце неумолимой тоской. Будто Грета могла знать нечто такое, что простым смертным недоступно. С ней всегда было так — отчаянно странно и безысходно, оттого и этот момент казался обособленным, отделявшим их от всего остального мира. — Вы в это верите? — спросила она со странной тревогой в глазах, неосознанно прокручивая кольцо на безымянном пальце. У Греты сжалось сердце, будто ещё несколько осколков осыпалось и впилось куда-то в утробу, омертвевшую так давно, что и не упомнить. Хотя она собственноручно вынимала оттуда по куску и уж точно должна была знать, что и когда. — Временами, — мягкость её улыбки поразила и саму Грету, но так уж выходило с Алирой, с Алирой всегда выходило именно так. Алира вдруг протянула руку, и коснулась пальцев Греты, когда та положила перед ней маленькую серебряную ложку. В её руках была заключена совсем иного рода теплота, Грета вздрогнула, на миг прикрыв глаза. Как хорошо, что она умела разделить одно мгновение на вечность, как плохо, что у этой вечности всё равно всегда был один конец. — С Вами ведь всё хорошо? — спросила Алира обеспокоенно, и её лицо, озарённое золотистым солнечным светом, казалось сияющим и красивым в тысячи раз прежнего. Будто это было её личное солнце, в ней самой. Грету обдало запахом влажной древесины и сладкой мяты, тончайший аромат, едва уловимый, если не быть так близко. Если не смотреть на неё и не чувствовать. И снова на губах заиграла улыбка, и Грета позволила себе повернуть руку под чужими пальцами, которые оказались теперь в её раскрытой ладони. Глядя Алире в глаза мучительно долго, Грета сжала её пальцы, будто горсть драгоценных камней, последних во всём мире. — Не о чём волноваться, — сказала она мягко и сделала самое трудное из того, что приходилось делать до этого момента — она разжала ладонь и отпустила руку Алиры. А затем, развернулась и двинулась прочь, чувствуя, как глаза жжёт от соли. После того дня, они говорили всё дольше и виделись всё чаще. И Алира казалась всё ближе, всё теплее. В то время, как из Греты исчезали краски, одна за другой. Сначала её рыжие волосы потускнели и стали серыми, почти седыми. Глаза утратили зелень, но не красоту, Грета и сама стала тоньше, кости под кожей — всё отчётливее. Алира всё спрашивала, беря её за руку: — Скажите же, Грета, что с Вами? Грета неизменно улыбалась и говорила, что волноваться не о чём. То, что казалось холодной и далёкой звездой, вблизи грело и не приносило ледяной боли. Умирала Грета очень медленно, ведь он согласился ждать, пока она побудет счастливой в своей смерти. Она знала, что это случится на заре, когда небо будет малиновым и золотым, когда птицы воспрянут над городом и сойдутся в бешенство над головами редких сонных прохожих. Когда яблони в цвету сбросят белые лепестки и обрядятся плодами, и пахнуть будет яблоками, и розами, конечно. Розами сильнее всего. Когда Алира будет читать письмо, а после бросится к пристани, откуда отходят любые корабли и даже те, что принадлежат смерти. И будет просить так, что Грета едва не согласится: — Не уходи с ним, пожалуйста, не иди к нему. И разрешит поцеловать ей руки, там, чуть выше ладони, в ямочке на запястье, где бьётся пульс. И этого хватит, чтобы лишиться всего человеческого не по его воле. А ради неё. За это он её никогда не простит. Потому что, перешагнув порог смерти, она так и не станет принадлежать ему. Вынашивая нечестивых, как своих детей, она никогда не будет ему всем. Имея всё сущее и неживое, она никогда не будет его. — Ты обманула меня, девочка, — он прижал её к груди, теперь, когда она была ровно такой в отражении его глаз, с венами, испорченными мглой. — Ты всё равно осталась с ней. Грета ласково погладила его по щеке, на этот раз не оставив никаких следов. — Навечно, милый.