Под толстым слоем камня

      Сегодня, когда друзья увидели эту статую, они сказали, что он похож на ангела.       Они не знают, что у него дьявольское сердце. Да это с виду у каменно-белой, с идеально отшлифованными краями и линиями, словно у самого Рафаэля, чья рука всегда скользила плавно, нет внутри ничего. Для обывателей это лишь статуя, такая же как и сотни других, уже проданных на разные выставки за баснословную сумму или всё ещё стоящих в этой мастерской своим серым и недоконченным видом нагоняя тоску, однако он совсем не такой. Его гармоничность, женская аккуратность черт, смешанная с мужественностью тела, каждый изгиб и вылепленная выступающая вена – абсолютно всё в нём невероятно. Бервальду порой страшно ходить рядом с ним ведь невероятный параноидальный страх того, что фигура разобъётся о бетонный пол прямо на его глазах, закрадывается в каждый уголочек его истрёпаной этими мнимыми чувствами души. Поэтому он укрепляет его подставку как можно лучше, прислоняет к стене и обставляет железной сеткой вокруг, чтобы ни дай бог заглянувшие родственники или друзья на метр не приблизились к нему. Интересно, будь он живым, оценил бы такую заботу? Оксеншерна знает, что нет. Никому не понравится быть фактически посаженым за решётку, купаться не в том миллиарде постоянных людских безразличных взглядов, когда ты просто идёшь по улице, а лишь в одном – безвозвратно влюблённом, граничищем с сумасшествием и лютым обожанием.       Осознавая свою натуру, Бервальд скорее стремится обхватить его хладные запястья своими пальцами, как можно бережнее сцепить их. Ощущение слегка шероховатого камня приносит спокойствие, он будто чувствует как мраморная статуя убаюкивает его, разубеждает в том, что он похож на маньяка. Предаваясь эфемерным, сладким, словно сахарный туман, чувствам он мечтательно прикрывает веки, произнося одними пересохшими губами единое слово: "Спасибо". Его идеал ниже на голову, волосы, якобы уложенные в незамысловатую причёску, всё ещё жёсткие на ощупь, несмотря на всю реалистичность. Открытые в честном и наивном взгляде глаза смотрят в какую-то неопределённую точку в пространстве, заставляя Бервальда словно глупая рыбёшка биться о неведомую стену прозрачного стекла, которое непреодолимой преградой вырастает перед всеми попытками заглянуть в его душу. Он ведь сделан из мрамора, не должен ни видеть этих сердечных мучений, ни слышать счастливых, наполненных бесвязным бредом речей, не чувствовать ничего. Внутри должен быть камень, такой же твёрдый как и снаружи, однако что-то заставляет Бервальда по-детски верить, что где-то за отшлифованной белой оболочкой едва-едва пульсирует сердце, которое зовёт его собственное, но свои слабым сигналом лишь заставляет ещё больше страдать, ударяться о невидимую поверхность в попытках достать невозможное – ответное тепло в аккуратно вырезанных глазах. Прижиматься всем телом к хладному камню, питая своей, снующей с невероятной скоростью кровью, и с пустой надеждой прислушиваться к чужому телу – всё, чем можно довольствоваться в те выкроенные от работы минуты.       Невероятным образом, но вечно сопутствующий взгляд обожаемой статуи приносит вдохновение, словно муза навеки прописалась где-то в его теле, тоже влюбившись в эти мягкие, но воинственные черты. Оставляя последний отпечаток своего несовершенного тела, лёгким поцелуем на тыльной стороне ладони, Оксеншерна аккуратно спускается, накидывает грязный и испачканный фартук на не менее потрёпанную одежду и приступает к работе. Сегодня, кажется, что-то из искуственного камня, значит для начала нужна будет глина. Он сильными, цепкими движениями разминает размягчённый в тёплой воде кусок, всё зацикливаясь на любимом взгляде, врезающимся ему в спину. Тешит себя мыслью, что как только закончит, то сможет ещё чуть-чуть полепетать ему на ушко невероятный шизофренический бред и с невероятной нежностью скользнуть по плавным линиям тела, душа в себе абсолютно все мысли связанные с его ненормальностью. Когда наконец кусок тёмно-коричневой глины оказывается прямо перед ним требуется ещё какое-то время чтобы вспомнить, а что он собирался делать, ведь любимый забирает все пустые и постные мысли в свой необнаружимый каменный тайник. Находясь в одном помещении с ним можно думать только о высоте своего полёта, забывая про мирские заботы, мерзко хватающие и удерживающие его своими липкими сетями от бескрайнего потока вдохновения. Потерянными омутами он смотрит, перерабатывая всю ту невероятную муть, создавшуюся в его голове за секунду, а потом сквозь путаный комок различает воспоминание и принимается за работу, вылепливая бюст какого-то неизвестного ему актёра. Люди приходят на сцену и вскоре уходят, мелькнув лишь тусклым светом сломанного фонарика, либо разгоревшимся фонтаном искр от взрывающегося космического тела. Для Бервальда они никто, люди вокруг не представляют интереса, если черты их смазаны косметикой, фривольным образом жизни и пороками, что не скрыть за обычной маской. Те, что слепят сквозь радужки глаз, приказывая убегать от запятнанной души как можно скорее. Откуда у него вообще взялись друзья? Он не помнит, но наверняка они сами к нему притясались, закрыв глаза и на пугающую внешность и на общую отстранённость.       «Миккель вчера доказывал, что ты сынок богатых родителей. Мы чуть оглохли, но ты таким совсем не кажешься. У тебя рубашка рваная, вот ведь трепло» – Кетиль в детстве не отличался манерами, поэтому дёрнув опешившего шведа за недавно повстречавшуюся с гвоздём рубашку, он чему-то улыбнулся и убежал. После досаждать ему они начали уже с вышеупомянутым Миккелем, который за годы многолетней дружбы успел показать и рассказать во всех красках о дворовом воспитании в большой семье – три личности сложились вместе, сцепившись словно мозаика, решив никогда не теряться в огромной пустоте новых знакомств. А родители и впрямь были богатые, для единственного сына старались не жалея сил, а тому после всё закрадывались в голову сомнения, уж не из-за них ли он стал настолько привередлив, что всем опороченным людям предпочёл невинный мрамор, принявший облик великолепного юноши. Он всегда маячит впереди, будто терпеливо ждёт Бервальда где-то на переплетении жизни и чего-то, там где они могут быть счастливы вдвоём. Его немая любовь, точнее увереность в его любви, делает каждый день ярким и насыщенным, а любое событие он разделяет мысленно или устно, представляя пред собой возлюбленного идола. Руки мастера сами собой движутся, разделяя и наоборот соединяя глину в единые очертания мужского лица, в то время как сам Бервальд погружён в свой личный, подобный райскому саду, сон. Кажется, что всё на что можно кинуть глубокий аквамариновый взгляд пробуждает в нём искристые мечты, где-то под ребрами начинают шипеть давно заученные чувства. Словно шипучая конфета, положенная под язык, они обжигают, принося вслед приятный след терпкого, чуть забродившего фрукта. Полностью отвлекаясь на свой наполненный нездоровой радостью мир, скульптор не замечает как снимает резиновый отпечаток и уже заливает раствор в форму, пачкая руки и фартук в белой комкообразной жиже – аккуратность во время творческого процесса не была его приоритетом, тем более когда мысли его сбежали куда-то не дальше параллельного мира. Когда работа закончена и остаётся только выдать порождению слияния даров природы и рук человеческих несколько часов, то Бервальд вновь окрылённо стаскивает с себя грязную одежду, которой помочь не в силах уже ни один порошок, тщательно моет руки, спускаясь с одних небес на другие, воображая себе минуты уединения с его спокойным и понимающим возлюбленным.       Время, несомненно, самый лучший гонщик с единым правда отличием. Наград оно в жизни не получало, в его доме нет отдельной полки для кубков, ведь люди лишь смеются или плачут над его резвым течением, с рождения принимая эту данность. Жаловаться на то, что может отомстить вдвойне это вечный удел человека, заставлять себя и других, подобных себе метаться в нём, делать вид, что мы можем распоряжаться им, создавая просто красочную иллюзию контроля над ситуацией, в то время как оно глумливо улыбается нам своей хамоватой натурой. Бервальд ненавидит время за то, что сладостные минуты счастья оно забирает вымеривая бóльшую цену людской суете, обкладывая его двойным налогом. А его любовь вынуждена лишь скорбно смотреть и провожать его последним молчаливым взглядом. Однако когда выведенное время для бюста истекает, и скульптор пытается освободить его из заточения гипсовых форм, то мертвецкий холодок пробегает по его спине. Глаза со страхом расширяются, а стенки горла во мгновенье ока осыхают, заставляя всё сглатывать и сглатывать пустой воздух, смешанный с пылью. Вместо какого-то скучного, посредственного лица на него глядит, слегка прищурив свои восхитительные глаза, его прекрасный юноша. Одна голова с началом плеч, но руки Бервальда предательски трясутся от вида хитрого лица – ему страшно или он злится? Откуда ты здесь, почему не на своём месте? Ошибка, просто ошибка, ведь твоё лицо искажено мерзотной ухмылкой, черты заострены, а глаза смотрят с неподдельно человеческой жестокостью, готовые разорвать бедное сердце своего создателя на куски. Побелевшие губы трясутся, а после, будто почувствовав родной взгляд, ударивший в спину, не оборачиваясь, он одним тяжёлым движением смахивает отвратительное порождение на бетонный пол. С громким хлопком разлетаются осколки, и кто теперь лишь груда бесполезного мусора? А его любимый уже спасительно тянет руки, призывая в свои родные, каменно-мягкие объятия. Разве Бервальд имеет право сопротивляться. Теперь он защитил своего нимфа от инородного, ужасного монстра, теперь он наверняка заслужил свою награду, которой одарить помешавшегося шведа статуя в состоянии. Может его скрытое в глубине чёрствого камня сердце тоже безвозвратно потерялось в неопознанной любви к человеку. Становясь на помост, вновь оглаживая его черты, кажется непреодолимо далёким, скрывая за аккуратно вырезанными глазами тлеющее тепло.       Сегодня, когда друзья увидели наш поцелуй, они сказали, что я сумасшедший.