Сказание о неразделенной любви и о цветах

В глазах жжет, в груди — колется, царапается, не давая сделать вдох, в лапах — дрожит, наливается напряжением, таким же тяжелым, как свинец. Чертовы цветы. Кашляя и задыхаясь, задыхаясь и кашляя, Сияние выплевывает на землю окровавленные белые лепестки. Они того же цвета, что и ее белоснежная шерсть. Вид этих цветов определить не удается, и нести их целителю, наставнику ее лучшего друга возлюбленного, на самом деле не вариант. Сияние чувствует, как грудь от мысли о нем взрывается болью; возникает ощущение, будто что-то колючее, острое — какой-нибудь кустарник или шипастые ветви остролиста — прорастает сквозь ребра настойчивыми сорняками. Сияние давит вздох, на нетвердых лапах опускается на землю, прижимается горящим лбом к холодной коре дерева. Она слышала не раз байки старейшин о загадочном цветочном проклятии, когда несчастный отхаркивает цветы от неразделенной любви, но не думала, если честно, что это вообще ее коснется. Это ведь была выдуманная история, передававшаяся из поколения в поколение; в какой момент все резко пошло под откос? При мыслях о нем дыхание перехватывает невольно, но в животе не бабочки воздушные порхают, а распускаются цветы. Буквально. Хорошо, что она вышла из лагеря, словно предчувствуя нечто плохое. Ее бабушка, Мерцание, говорила, что, мол, если несчастный не признается в своих чувствах, если ему не ответят взаимностью, то он умрет. А Сияние знает хорошо, даже слишком, что она для Искрящегося не более, чем лучшая подруга. От горечи, скопившейся внутри, отвлекает рвотный позыв. В лагерь Сияние возвращается поздно вечером, когда вечернее небо уже давно вышито звездами. За ее спиной колыхается живое море вереска.

***

— Как тут красиво, — завороженно произносит ученица, теснее прижимаясь к чужому теплому боку. Над их головами — бескрайний океан звезд, рассыпанных по сожженному небу серебряной россыпью, как по траве — утренней росой. Волнующе размышлять о том, что на них сейчас смотрят Звездные предки, но еще куда более волнующе понимать, что племя Ветра, в котором она родилась, всегда было ближе к небесным воителям, чем другие племена. Повернув голову, ученица ловит восхищенный взгляд своего друга. — Сияющая, нам надо почаще выбираться из лагеря ночью, — тянет кот, и Сияющая сама того не понимая заглядывается на его шерсть, подсвечиваемую лунным светом, а оттого — переливающуюся снопом серебряных искр. Ему действительно подходит собственное имя. Искрящийся. Она теряется в паутине собственных мыслей и пропускает момент, когда друг касается плеча, чтобы привлечь внимание. От прикосновения под шерстью растекается водопад мурашек, и то место, которого коснулся Искрящийся, ощутимо горит. — Я бы хотел тебе кое-что сказать, — произносит он. Это звучит серьезно, что весьма странно. Искрящийся никогда не бывает серьезным. Никогда. Что же тогда произошло? Сияющая подозрительно поворачивается, неохотно разрывая контакт, и пытается найти что-то в тени голубых глаз, но что — сама не знает. — Ты снова куда-то вляпался? — она позволяет себе шутливый тон. Искрящийся на это смеется, и напряжение, до того скопившееся в воздухе, рассеивается, как туман с первыми лучами рассветного солнца. Несомненно, все не так плохо, как может показаться на первый раз. — О нет, нет-нет-нет, — хихикает он, в беспорядке ударяя кончиком хвоста о сухую землю, — просто хотел бы тебе признаться... В конце концов, мы же лучшие друзья, и ты определенно заслуживаешь это знать. — Что же? У Сияющей дыхание останавливается, она впивается когтями в траву под лапами и смотрит — смотрит неотрывно, пристально на Искрящегося, ожидая продолжения, пока сердце бьется в лихорадочном танце. — Я влюблен, — произносит Искрящийся, — уже очень давно в одну прекрасную кошку. Она очень милая и приветливая, и очаровательная, и невероятная... И она мне очень, очень нравится. Сияющая замирает, как пронзенная. Надежда вспыхивает в сердце подобно фениксу. — Так вот, — хмыкает Искрящийся, надеясь, видимо, что она не заметит проскользнувшую неловкость, — я люблю ее и смею надеяться, что у меня с ней все получится. Возможно, он тоже чувствует то же, что и она. Возможно, у них наконец что-то получится. — И кто же эта счастливица? Сияющая, не ощутив сопротивления, наклоняется ближе, готовясь услышать окончание фразы. Только вот то, что говорит Искрящийся, разбивает ей сердце вдребезги. Слова — лед и шипы, сталь и осколки: — Милолапая. Надежда, до того вспыхнувшая фениксом, сгорает в огне. Сияющая заставляет себя улыбнуться через силу, ободряюще и светло. Ради Искрящегося. Если ему действительно нравится эта самовлюбленная, эгоистичная Милолапая, за которой и так бегают все оруженосцы и которая с самого детства, будучи старшей, доставала самых маленьких, раздражая неимоверно, то в ее силах только смириться с этим. Возможно, когда-нибудь и для нее будет шанс. — Спасибо, что сказал мне, — мягко произносит Сияющая, чувствуя, как внутри все жженым порохом обращается, — я очень ценю это. Надеюсь, у тебя с Милолапой все будет хорошо. Искрящийся в порыве чувств обнимает ее и валит на землю, и это — лучшее из того, что чувствовала ученица. Она лежит на спине, упираясь лапами в его грудь, и не может перестать смотреть в глаза, прозрачные, как речная вода. — И тебе спасибо, Сияющая. Ты самая лучшая подруга.

***

Они дружили с самого детства — еще раньше, чем признали это для себя. Они были братом и сестрой не по крови, но по духу, и это бывало порой куда важнее. Они дорожили друг другом и оберегали друг друга, но только Сияющая в ученичестве поняла, что то тянущее чувство глубокой привязанности, безграничного тепла — это любовь, которая, казалось, с приходом весны вспыхнула огнем на ветру, от шипящих угольков загорелась жгучим пламенем. Искрящийся всегда цеплял взгляд — что тогда, что сейчас. Янтарь глаз кажется ослепляющим и жестким, однако стоит присмотреться, чтобы понять, что его взгляд — горячее, красное вечернее солнце, знойное лето, топленая карамель — согревает. Рыжая шерсть мягкая и кудрявая, похожа на луговую траву, укрывающую весной холмы и поляны. Смех — бархатистый, серебром вышитый — в уши вливается позолоченной песнью, тягучей и успокаивающей. На самом деле неудивительно, что Сияющая его полюбила. Даже Милолапой, главной вертихвостке племени Ветра, нравится Искрящийся. В большей степени из-за привлекательной внешности, разумеется, и совсем не так, как Сияющей, знающей его с самого детства. Готовой продолжать за него предложения, цепко улавливающей перемены в его настроении, угадывающей окончание фраз, безгранично-преданной, надежной. Не раз подставлявшей дружеское плечо, в нужный момент оказывающей помощь и понимающей так, как никто другой. Правда, когда Искрящийся вдруг в середине обучения становится учеником целителя, у Сияющей возникает ощущение, будто ее столкнули в холодную неприветливую глубину моря. Свое воинское имя — Сияние — она получает на церемонии одна, хотя помнит, как Искрящийся клялся ей, заверял горячо. — Мы пройдем Воинское Испытание вместе, и станем полноправными воителями племени Ветра — тоже. Мы будем стоять на главной поляне плечом к плечу, пока соплеменники будут выкрикивать наши новые имена. Обещаю тебе. В итоге на пять лун позже, одной темной ночью Искрящийся проскальзывает к ней в палатку, ложится рядом, сворачивается клубком, боясь потревожить, и только на утро говорит, что не видел Звездное племя, коснувшись Лунного озера, и что наставник пообещал сохранить это втайне и нарек его целительским именем сам. Новое имя — Молниеносный — звучало для него теперь подобно проклятию.

***

Цветы, которыми заболевал больной, всегда несли в себе смысл. Каким-то образом они отражали любовь, хранимую бережно в сердце — верную, отчаянную, самозабвенную. В груди Сияние прорастали нежные белые лепестки, похожие чем-то неуловимо на подснежники. Они тоже олицетворяли вспыхнувшие чувства с приходом легкокрылой светлой весны. Она... Умирает? Темнота приближается с каждым мгновением — заползает ядом под кожу, сжимает в тисках сознание, смазывает в неясную дымку мысли, и в груди чем дольше, тем больше тяжелеет. Не видно практически ничего: ни расплывчатой шерсти палевой кошки, склонившейся над ней, ни ее обеспокоенной морды, ни взгляда, затянутого тревогой, как озеро зимой — ломким льдом. Колючка. Ее собственная ученица. В болезненном бреду вместо голубых глаз чуть не мерещатся янтарные, до отчаяния желанные. Молнией приходит осознание. Дышать просто невозможно. Сияние распахивает глаза, но не видит ничего, кроме тумана перед собой, и голос встревоженный, чужой, как птиц крики, звучит над головой словно через вату, отдаленно. — Держись, я что-нибудь придумаю, — выдыхает рвано Колючка, — только не закрывай глаза, прошу. — Приведи.. Молниеносного... Сияние не хочет умирать в одиночестве. Сияние вообще не хочет умирать. У Сияние есть те, ради кого определенно стоит жить. Сияние окружает семья и верные соплеменники, и она не может представить, как им — в особенности матери и отцу — будет горько узнать о ее смерти. — Ты умираешь, Сияние, — с отчаянием в голосе бросает Колючка. Но возможно... Возможно, Молниеносный спасет ее? Возможно, тот самый момент, когда стоит выбрать, кого любить, уже наступил. Сияние пытается сказать, но сил не хватает. Она смотрит потерянно на Колючку, но та словно читает ее по мелькающим в глазах чувствам, вспышкам смазанных эмоций. — Бесполезно. — обреченно она качает головой, — Слишком далеко. Я не могу тебя покинуть, Сияние. Возможно, еще можно что-то предпринять. Энергии на то, чтобы спорить, не остается вовсе. Остается только тьма, заполняющая с каждым вздохом, с каждым мгновением все вокруг. До этого в ее жизни никогда не было тьмы, потому что ее разгонял спасительный свет. У этого света были теплые янтарные глаза, в глубине которых отражались соцветия золотых звезд, и солнечная улыбка. У этого света был огненно-звонкий смех и тихий голос, похожий на журчание воды — такой же завораживающий и притягивающий внимание. Этот свет был для нее целым миром, и сейчас, находясь вдали от него, Сияние чувствовала себя расколотой на части. Она сожалела о том, что не призналась раньше, что считала свое молчание силой, которая на самом деле была слабостью. Настоящая сила была в том, чтобы признаться в своих чувствах другу, зная, что в таком случае его можно потерять. Настоящая сила была в том, чтобы иметь смелость оставаться рядом. Теперь же, вдали от Молниеносного, Сияние стремительно угасала. Может, будь он рядом, она сумела бы продержаться дольше, попрощаться со всей семьей, поговорить в последний раз с друзьями... Вдалеке задребезжал рассвет, когда Сияние перестала дышать.

Утренние сияния означали безответную любовь.