Нежность

Первое, что делает Мадара, едва распахивается дверь медкабинета и оттуда показывается беловолосая макушка Тобирамы — кидается к ней, но замирает буквально в полуметре, заметив подвешенную на бандаже руку и выражение лица. Кто-то другой сказал бы, что то ничем не отличалось от обычного, но Учиха слишком хорошо знает своего заместителя и любовницу, и подмечает и нервозные морщинки в уголках глаз, и чуть взволнованный, виноватый будто бы взгляд. — Капитан первого ранга Мадара Учиха, держите при себе свои верхние хватательные конечности, — отбривает она его, впрочем, как обычно, и шутливо замахивается целой рукой. — Ничего серьезного, трещина, пройдёт за пару недель, но в ближайший полет меня теперь точно не пустят, не выдержу перегрузки при гиперпрыжке. Так вот откуда эта вина во взгляде. Мадара хмурится по инерции, и открывает было рот, потянувшись к женскому плечу, чтобы утешительно погладить, но оба отвлекаются, обернувшись на шаги в коридоре. Спешащий к медкабинету широкоплечий мужчина машет рукой на ходу, забив откровенно на положенное по регламенту приветствие. Младших, перед которыми рисовались, рядом нет, начальства тоже, а так — все свои. — Баа, Учиха, что ты сделал с лучшим прыжковым пилотом разведкорпуса? — Хьюга Норико хмыкает и смотрит своими семейными глазами-бельмами с заметной ехидцей. — Во-первых, не я, а метеоритный дождь, в который мы влетели, а во-вторых, мог бы объяснить своей ученице, Хьюга, что немного повредить корабль лучше, чем повредить себя? Сенджу фырчит, выказывая своё недовольство — она искренне не считала себя виноватой. Да, умудрилась так глупо грохнуться и повредить руку буквально на расстоянии одного прыжка до Земли, но зато спасла те самые образцы, за которыми они, вообще-то, и летали. Хьюга смеётся. — Ну ничего страшного, Тобирама. Я как раз из распределителя, уже вышел приказ. Слетаю я, а ты отдохнёшь, наконец. Когда последний раз у тебя вообще отпуск был, м? — мужчина смотрит на альбиноску сверху вниз, и фыркает. Мадара думает, что это фырканье Сенджу явно переняла у своего учителя, научного руководителя, и едва ли не мужчины мечты — если бы не знал достоверно, что Хьюга женат, а Тобирама чертовски, просто патологически, верная, то ревновал бы до зеленых чертей. Но эту женщину можно было ревновать разве что к её любимому кораблю. — Хах, ну замечательно. Может, хотя бы вы научите его нормально обращаться с приборной панелью, Норико-сан. — А вас не смущает, что я всё ещё здесь? Когда Тобирама смеётся, у неё рядом с глазами появляются морщинки, похожие на те, которые видны, когда она беспокоится. Но Мадара уже умеет их различать. А ещё он думает, что у Тобирамы чертовски сексуальный смех.

***

Кожа Сенджу бледная, почти бесцветная. Мадара точно знает, что на небе нет никакого бога, там лишь километры пустоты, изредка прерываемые на куски разного рода материи. Но ему чертовски нравится это слащавое книжное сравнение о том, что какие-то неведомые творившие её боги забыли добавить краски в цвет кожи, зато не пожалели её для ярких, кроваво-красных глаз. Эти глаза будто бы светятся изнутри, когда она смотрит снизу вверх расфокусированным взглядом, приоткрыв в немом стоне рот. Привыкшая сдерживаться за всё то время, что были в полёте, где приходилось буквально урывать крохи близости, и всё равно чертовски прекрасная. Уж он-то знает, о чём говорит. Привыкнуть после строгих отсеков корабля и небольших кают к их уже общей, пусть и небольшой, квартире, с большими окнами с одернутыми нарочно шторами, в которые светила Луна, было чертовски сложно. Но Мадаре и не стоит — уже завтра очередной полет, а вот Тобирама… И правда, пусть отдохнёт. — Знаешь, Хаширама так удивился, когда я ему сказала, что остаюсь. Позвал к ним в гости на неделю, вот думаю, и в самом деле стоит съездить. — Обязательно съезди, твой неугомонный брат иначе приедет и утащит тебя за шкирку, будто ты его не знаешь. Заодно проведаешь, не вынес ли он окончательно мозги бедной Мито, — Учиха слишком хорошо знает друга. — Думаешь, я смогу её спасти? — Точно сможешь. Тобирама думает, что слишком отвыкла от этого, и сейчас не очень хочет в гости. И вообще никуда не хочет, кроме объятий Мадары, в которые попадает почти тут же, стоит протянуть руки. Думает о том, какие у него сильные руки, забавная родинка, похожая на сердечко, за ухом, по самой кромке волос, и что нужно не забыть проверить с утра все его документы: наверняка ведь что-то, да забыл положить. Мадара думает, что нужно будет с утра перепрятать ещё до полёта купленное кольцо, потому что делать предложение перед тем, как улететь почти на два месяца, кажется ему верхом свинства. Наверное, стоило вообще отдать его Хашираме. Тобирама сонно тянется губами к губам, с закрытыми глазами, ищет наощупь, и Учиха просто не может не податься навстречу, помогая отыскать, и целует так, что у самого внутри всё будто взрывается. Как же он любит эту просто невозможную, прекрасную женщину. Стоило давно уже внять советам друга и позвать её замуж, но... Он обязательно разберётся с этим, когда вернется.

***

Про Норико Хьюга Мадара слышал много — в основном, от своей Сенджу, которая у него училась ещё даже до их знакомства, и он буквально видит похожий, до боли знакомый почерк в работе с инструментарием корабля. Прыжковые корабли — сложная система, прыжковые корабли разведки — ещё более сложная система. Сам Учиха понимал лишь часть работы того, чем командовал, но он привык к тому, что рядом всегда была Тобирама, которая понимала его даже не с полуслова — с полувзгляда, полудвижения, а то и вовсе будто бы слышала мысли. Норико Хьюга Тобирамой не был, но сработаться у них вышло неплохо. Полёт проходил почти что скучно — переходы от одной прыжковой зоны до другой шли своим чередом, перед каждым шла череда приготовлений, а после бельмоглазый мужчина садился за штурвал и вел корабль в гиперпространстве, сокращая расстояние, что они пролетали, на сотни световых лет. Прыжковые пилоты — чертовски опасная и не каждому подходящая профессия, и ценятся они очень высоко. Такие опытные — просто чертовски. И пусть Мадара это понимал, пусть знал прекрасно, что Тора — так и только так он будет звать её в своих мыслях — не набрала ещё количества прыжков даже на какую-то их там почетную выплату, но считал её лучшей. Лучшей именно для него. И замирал, вздрагивая, каждый раз, когда из кабины пилота появлялся не привычный чуть хрупкий, уставший силуэт, а широкоплечий, хмурый мужчина, который сразу же тянулся к воде. — Что, скучаешь, Учиха? — во взгляде Хьюга ни капли насмешки. Его на Земле ждёт семья. — Скучаю. Мадара отводит взгляд. До Земли так далеко, что её не покажут самые мощные радары, и возможность поддерживать связь оборвалась ещё неделю назад. Всё, что он сейчас мог — пересматривать отправленные Сенджу видеосообщения, на которых мелькали осенние парки, смешливый смуглый Хаширама, сующий в камеру новорождённую дочку, и костерящая его, на чём свет, но улыбающаяся тепло Мито. На Земле была тёплая осень. В космосе были только звёзды.

***

Похолодало. Тобирама шагает домой из магазина и ежится, кутаясь в чересчур легкую для внезапно испортившейся погоды тонкую ветровку. Когда ещё держалась связь, она отправляла Мадаре фотографии красивой падшей листвы и ярко-багровых деревьев, сейчас же на деревьях остались какие-то жалкие крохи былого великолепия, а погода стремительно портилась. Как и портилось её состояние. Не стоило, пожалуй, уезжать от Хаширамы, а остаться у него, чтобы вернуться домой как раз к тому моменту, когда планировалось прибытие корабля домой. Но у брата уже давно была своя семья, и пусть младшая Сенджу безмерно любила смешливую аловолосую Мито, она понимала, что это всё — уже другой мир. Её же мир сейчас находится за пару миллионов световых лет от Земли. Наверное, это плохо — так любить? Сенджу не знает, но чувствует, будто без Мадары всё вокруг теряет краски, и даже такая шумная, такая живая в сравнении с холодными, стерильными и привычными отсеками корабля, Земля, кажется чертовски пустой. Опустела без тебя Земля... Как мне несколько часов прожить? Так же падает в садах листва, И куда-то все спешат такси... Только пусто на Земле одной Без тебя, а ты, Ты летишь, и тебе Дарят звезды Свою нежность…