Жизнь внутри меня

— Дышите, мисс. Гермиона послушно вдохнула и отрывисто выдохнула ртом, сморщив лоб. — Продолжайте дышать так, как сказала целительница, мисс… Боль, разрывающая на куски. Как будто живот вспарывают тупым ножом с самого низа. И комментарии Руди — боже, как же они её бесили. Гермиона была готова поспорить, что домовик пришел к ней в комнату не для контроля ситуации, а для чтобы пытать её своим кряхтением по поводу и без. — Целительница сказала, что вам нужно… — Мне плевать, что она сказала! — не выдержав, воскликнула Гермиона, и эльфийка тут же умолкла, уткнувшись носом в пол. Гермиона сквозь боль даже задержалась на её макушке удивлённым взглядом: обычно домовики так реагировали только на своих хозяев. Видимо, она слишком долго прожила с ней в одном доме. Руди обслуживала её чуть ли не больше, чем самих Малфоев. Не успела Гермиона подумать об этом, как очередная волна боли накатила с новой силой, и она инстинктивно сжала кулаки. Фреэль гостила у них последние два дня, и примерно в шесть утра она сообщила Гермионе, что у той начинаются роды. Это было понятно и так: внизу тянуло, рёбра безумно болели, а живот последние дни время от времени становился просто каменным. Всё сигнализировало о том, что скоро наступит этот самый момент. Создавалось впечатление, что больше всего на свете его ждала Нарцисса: она ходила по особняку такой воодушевлённой, что даже его интерьеры не казались такими мрачными. Но больше никто в этом доме не разделял с Нарциссой этого чувства. Ни одна живая душа… Гермиона снова поймала себя на том, что задерживает дыхание во время сильной схватки, и вцепилась пальцами в белую простыню под собой. Приоткрыв рот, она попробовала аккуратно выдохнуть, но её дыхание вновь затряслось от напряжения. Твою мать, как же ей больно, и как же она мечтает, чтобы это скорее закончилось. Но как назло уже больше половины суток она просто лежала и ждала. Ждала, когда её матка начнёт освобождаться. Именно — освобождаться. Она не могла называть это «родами» даже у себя в голове. Она хотела освобождения, хотела избавления. Она хотела к Рону… Снова вспомнив о нём, Гермиона тут же инстинктивно запустила ладонь под подушку и трясущейся рукой достала оттуда свёрнутый вчетверо пергамент. Из него прямо ей на живот упала маленькая колдография, от которой её боль моментально притупилась. Колдография из больницы Святого Мунго. В белоснежных стерильных интерьерах, очернённых войной. На ней был изображён Рон. Живой. С открытыми глазами. Нарцисса выполнила своё обещание, чёрт возьми. Она сделала это самым жестоким способом в мире, но сделала. Чёрт его знает, где и каким образом — но она нашла волшебника, который смог снять заклятье с Рона. А потом снова заколдовала его — сама, своей палочкой… Империусом. Его, только пришедшего в сознание, она хладнокровно заколдовала непростительным заклинанием, чтобы добыть доказательства и снять с себя бремя обещания. Под Империусом Рон написал Гермионе письмо о том, что чувствует себя прекрасно, что у него лишь немного побаливает голова и он слегка голоден. Что он очень ждёт встречи с родителями, которые успели сбежать из страны, и что он очень ждёт её. Её. Гермиона успела прочесть это письмо уже тысячу раз за последние дни, и каждый чёртов раз на этот моменте её щёки начинало жечь от града горячих слёз. Она прекрасно понимала, что после Империуса Рон даже не вспомнит о том, что писал ей — но всё равно продолжала перечитывать эти строки, будто выискивая в них новые, зашифрованные смыслы. Её взгляд изредка срывался на колдографию, где Рон держит в руке перо и пишет ей — так неуклюже, похудевшей рукой, заводя за ухо сальные от нескольких месяцев без сознания кудри. Но он был на ней такой живой, такой настоящий… Что Гермиона готова была простить Нарциссу за всё. Её грела лишь мысль о том, что теперь Рон в безопасности, а ей удалось исполнить свой кошмарный план. Всё это время, пока она планировала проникновение в особняк Малфоев, все эти долгие месяцы, пока она жила здесь — она не верила, что у неё получится. Но вот она — живая, знает, что её Рон тоже жив, и осталось всего лишь избавиться от плода в её животе. Всего лишь. Это звучало в её голове как издёвка. Когда Фреэль объявила, что роды будут на днях, Нарцисса расчувствовалась и призналась Гермионе, что отправила Рона на другой конец Земли — в Австралию. — Если всё пройдёт гладко, я обеспечу тебе лучшую жизнь там, — шептала она несколько дней назад, впериваясь маньячным взглядом в живот Гермионы. — Жильё, деньги, всё, что нужно. Ты отдашь мне младенца и навсегда покинешь Англию. — Он… Он узнает меня?.. — с надеждой шептала Гермиона. — Он думает, что ты мертва, — без сожаления отвечала Нарцисса. — Всё, что он помнит — это побег отсюда девять месяцев назад. Сейчас он с остальными Уизли. Гермиона не отвечала. Она изо всех сил хотела верить, что когда-нибудь ей удастся увидеть Рона. Ведь то, что сказала ей Фреэль двумя неделями ранее, почти не оставило ей никакой надежды на их встречу. Ублюдок Малфой сделает всё, чтобы оставить её в особняке и держать в рабстве, поэтому мысль о встрече с Роном наполняла её душу и раздирала в клочья одновременно. Гермиона надеялась, что любовь леди Малфой к своему внуку настолько сильна, что та сможет оградить её от собственного сына. —…ты же не задумала никаких глупостей? — тогда Нарцисса спросила это с подозрением. — Имей в виду, если что-то пойдёт не так, то я не оставлю от тебя живого места, грязнокровка, — её голос мигом стал грубее, как будто кто-то переключил тумблер. — Клянусь, я сотру тебя с лица земли. А потом найду мальчишку Уизли и… — Хватит. За всё это время, что она жила в особняке Малфоев, она ни разу не подумала о том, чтобы обмануть Нарциссу. Ровно как и сама Нарцисса — скорее всего. Они были связаны настолько кошмарным обещанием друг другу, что не могли его нарушить даже в самых страшных мыслях. На самом деле, они обе хотели этого ребёнка, и каждая по своим причинам. Воспоминания Гермионы о последних днях оборвались от очередного приступа боли. На этот раз она накатила так внезапно, что у неё потемнело в глазах. С губ сорвался стон, настолько неестественный, что Гермиона сама его испугалась. — Я позову целительницу, мисс, — тихо пропищала Руди, с неподдельным страхом наблюдая за тем, как та мучительно зажмуривается. — Кажется, ей уже пора быть здесь.

***

Фреэль залетела в комнату через полминуты, и по её глазам Гермиона сразу же поняла — она нервничает. — Уже десять часов, — сбивчиво сказала она на французском и тут же разложила на свободной стороне кровати свои медицинские склянки с зельями. — Не хо-гошо. — Дайте мне что-нибудь от боли, — прошептала Гермиона быстро-быстро, как будто боялась, что как только она что-нибудь скажет — наступит новая невыносимая схватка. — Я не могу уже терпеть. Она чувствовала, будто ей ломают все кости изнутри. Но Фреэль лишь строго покачала головой: — Нельзя. Поднимай платье, я осмотрю тебя. Её пальцы были ледяными и обжигали своим холодом каждый дюйм кожи. Гермиона покорно терпела, стараясь смотреть куда-то в сторону, чтобы не видеть озадаченного выражения лица целительницы, которая изучала её живот и пах. За дверью послышались торопливые шаги. — Почему меня никто не позвал! — Гермиона дёрнулась, услышав озлобленный голос Нарциссы, которая ворвалась в её спальню следом. — Рудольфа! Эльфийка выскочила ей навстречу со стопкой белоснежных полотенец в руках: — Хозяйка. Я не хотела волновать вас… о-ой… Нарцисса звонко шлёпнула ладонью эльфийку по лицу, заставив заткнуться на полуслове, и тут же припала к кровати Гермионы. Её глаза были наполнены злым наслаждением и нежностью одновременно, как у душевнобольной. Гермиона лишь поёжилась и отпрянула от неё подальше. — Тебе необязательно было приходить, Цисси, — процедила целительница на французском, не отрываясь от осмотра. — Замолчи, — рявкнула в ответ леди Малфой. — И делай свою работу. Фреэль поджала губы. Спустя секунду она опустила два пальца в одну из своих склянок с бурой жидкостью и тут же грубо засунула Гермионе во влагалище. Та даже не дёрнулась. Боль уже была настолько невыносимой, что всё остальное казалось бессмысленной мелочью. — Не понимаю, — потерянно произнесла целительница через пару минут сосредоточенного молчания. — Такие сильные схватки и такое ничтожное раскрытие. Девчонка рожает уже десять часов. Нарцисса взглянула на неё с ужасом: — Это плохо? — Плохо. С учётом того, что она на моих сыворотках, ребёнок должен уже давным давно появляться на свет. — Так сделай что-нибудь, — напряжённо процедила Нарцисса. — Воспользуйся магией… — Магия здесь уже бессильна, — медленно сказала Фреэль и посмотрела Гермионе в глаза. — Я не могу разрезать ей живот и вынуть младенца из лона силой. Он должен родиться сам. Более того, это не безопасно для девчонки. — Мне плевать на всё, что касается неё, — глаза Нарциссы налились внезапной яростью. — Мне нужно, чтобы этот ребёнок родился. Пока с ним что-нибудь не случилось… Ты поняла меня? Гермиона кинула на леди Малфой изнемождённый взгляд и тут со злостью выдохнула. Сука. Конечно, тебе плевать на мою жизнь. Даже если я сдохну на этой кровати, рожая твоего внука-уродца, — ты не поведёшь и бровью. Фреэль же боролась с собственными мыслями — это было написано у неё на лбу. Гермиона видела, какой чудовищный порыв ненависти из-за грубых слов Нарциссы накрыл её и как тщательно она пытается его подавить. Она с остервенением обтёрла руку о белоснежное полотенце, которое принесла ей Руди, и тут же приложилась ладонью к животу Гермионы, закрыв глаза и что-то забормотав себе под нос. На пару секунд в спальне повисло гробовое молчание, которое нарушалось лишь сбивчивым и неразборчивым шёпотом Фреэль, и Гермиона почувствовала, как её колени заходили ходуном от напряжения, а по мокрой от пота спине побежали мурашки. Внезапно — оглушающая боль. Настолько сильная и резкая, что Гермиона коротко вскрикнула и тут же схватилась одной рукой за живот. Ей безумно захотелось свернуться в клубок и заорать, но каждое движение — даже банальный вздох — усиливало боль ещё стремительнее. В глазах мигом заискрилось. Казалось, что что-то внутри хочет медленно и с особой жестокостью вывернуть её наизнанку через влагалище. Фреэль тут же прервалась и сосредоточенно заглянула Гермиона между ног: — Bon sang! — ругнулась она в сердцах. — Я ничего не понимаю… Ты специально его сдерживаешь? Гермиона не успела даже вдуматься в слова целительницы, как Нарцисса тут же вскочила на ноги и грозно над ней зависла с источающим ярость лицом: — ЧТО ТЫ ЗАДУМАЛА?!.. Гермиона зажмурилась, не в силах выдавить и слова. —…ты делаешь это специально, маленькая дрянь! Нарцисса уже хотела замахнуться, но Фреэль тут же схватила её за локоть: — Последний раз говорю тебе. Выйди! — прорычала целительница, сдерживая леди Малфой. — Ты её пугаешь. Она уж точно не сможет его родить в твоём присутствии. Нарцисса одёрнула руку и посмотрела на ту с изумлением: — Какого чёрта ты говоришь мне, что делать?!.. — Если ты хочешь увидеть своего внука, то покинь комнату, — угрожающе скомандовала Фреэль. — Я не шучу. Оставь нас одних, пока это плохо не кончилось. Голос целительницы был настолько жёстким, что им можно было резать стекло. На этот раз Нарцисса решила не перечить — она яростно выдохнула, развернулась на каблуках и зашагала в сторону выхода из спальни. — И поставь оглушающие чары на двери, — вдогонку кинула Фреэль. — Я попробую простимулировать роды. Нарцисса затормозила в дверях: — Если с моим внуком хоть что-то случится, я убью вас обеих, — тихо сказала она, даже не повернув голову. — Имейте это в виду.

***

— Я не могу… Не могу… — пищала Гермиона, но ей казалось, что её слова утопают в собственных стонах. Голос Фреэль звучал будто из параллельной вселенной — она еле его улавливала. — Старайся. — НЕ МОГУ. Под ней было мокро и горячо. Она даже толком не понимала, что там происходит — то ли это влажные полотенца, то ли её собственная кровь. Казалось, что её промежность проткнули крюком и тянули вниз — с особым садизмом. Гермиона не могла привести свои мысли впорядок и сосредоточиться на том, что ей говорила Фреэль. Боль, которую она чувствовала пару часов назад, был натуральный детский лепет по сравнению с тем, что она ощущала сейчас. Издевательство, пытка. Агония. — Ты умрёшь, если не родишь его, идиотка, — голос целительницы был нервным: казалось, что она на грани того, чтобы выйти из себя. — Ты понимаешь меня? — Не могу, — как заведённая, повторяла Гермиона. «Я не могу» — единственное, на что она была способна в этот момент: ни единая мысль, кроме этой, не крутилась у неё в голове. За окном была глубокая ночь — свет уличного фонаря, проникающий в комнату, и подвывающий ветер будто напоминали о том, что она рожает уже целую вечность. Всё её платье было мокрым от пота, волосы свалялись в огромный клубок, а ноги затекли от согнутого положения. Гермиона чувствовала, что последние несколько часов балансирует на грани того, чтобы просто не потерять сознание. — Потужься ещё, — долетели до её ушей слова Фреэль. Гермиона напряглась, стараясь сосредоточиться на нижней части своего тела, но тут же сокрушённо запрокинула голову. Не выходит. У неё ничего не выходит — полный ступор и отсутствие какого-либо движения внутри, кроме адских болей. Будто этот ребёнок сам не хотел появляться на свет и делал всё, чтобы этого не случилось. Фреэль стиснула губы и недовольно посмотрела ей в лицо: — Ты же понимаешь, что мне придётся позвать его, если ситуация не поменяется?.. Позвать Драко. Эта фраза пронзила Гермиону насквозь. Она откуда-то нашла силы сопротивляться этому предупреждению целительницы и на секунду даже начала мотать головой в знак несогласия: — Н-нет… Только не он… — Тогда они убьют тебя, — заключила Фреэль. — В любом случае. Потому что младенца ты не родишь самостоятельно. — Не смей этого делать, — прошипела Гермиона сквозь боль и почувствовала, как солёная капля пота — или слёз, она уже не могла разобрать — стекла ей в уголок губ. — Не смей, Фреэль. Та лишь с секунду посмотрела на неё, будто неуверенная в своих мыслях, но тут же встала с колен и зашагала в сторону двери. — Нет! — вскрикнула Гермиона и начала беспокойно елозить закоченевшими ногами по кровати. — Не оставляй меня!!! — Не ори, — слова Фреэль будто дали ей пощёчину. — И береги силы. Руди присмотрит. От ужаса и боли Гермионе показалось, что на несколько секунд она почти отключилась, распластавшись на своих мокрых простынях. Казалось, что последние силы она оставила ещё на том этапе, когда пыталась бороться с постоянно накатывающим чувством боли. Не только физической — но и душевной: от осознания того, что ждёт её, когда этот проклятый ребёнок родится. От осознания, что ничего не будет хорошо — как бы она себе ни внушала этого последние четыре месяца. Гермиона не думала, что можно ненавидеть существо внутри себя ещё сильнее, чем когда она ненавидела, только узнав о нём. Теперь она не просто испытывала к нему злость. Где-то глубоко внутри она желала, чтобы он умер у неё в утробе. И ей было плевать, что это мерзкое существо заберёт её с собой, что она будет подыхать вместе с ним, в диких муках, вопя и истекая кровью… Пусть так — но тогда она уничтожит хотя бы одного Малфоя. И не подарит другому удовольствия истязать себя. Гермиона пришла в себя, когда за дверью послышались медленные шаги. Одни тихие, еле слышные и частые, а вторые — широкие, уверенные и бездушные, ровно такие же, как и их обладатель. Малфой вошёл к ней в спальню с совершенно ледяным и невозмутимым выражением лица. Он даже не огляделся — лишь вперился жадным взглядом в её красное лицо с испариной и мокрыми висками. Два шага до кровати. Его холодная рука, которая требовательно вцепилась в её мокрое запястье, как клещи: — Посмотри на меня. Он приказал это так, что Гермиона даже мысленно не могла сопротивляться. Даже Фреэль — и та застыла у входа, будто в страхе двинуться с места и прервать эту связь. Его серые глаза пылали огнём, непонятным, пугающим и смелым, будто он видел такие картины тысячу раз. С такими глазами — она знала это точно — Драко Малфой убивает. — Даже не думай что-то сделать с этим ребёнком, — спокойно сказал он. — Я не дам тебе умереть, как бы ты этого ни хотела. Он поднялся своей ладонью выше, будто поглаживая её мокрую кожу, но тут же с силой сжал её плечо, так, что оно онемело: — Я буду возвращать тебя к жизни каждый раз, когда ты надумаешь умереть. И поверь мне, что я сделаю после — тебе не понравится. Гермиона через силу сглотнула. Малфой опустился совсем вплотную к её лицу, не давая ей даже шанса увести взгляд: — Ты родишь этого ребёнка, — прошептал он близко близко к её губам. — Ты станешь его матерью. И станешь моей. Навсегда. Одновременно этими словами глаза Гермионы заволокли слёзы.

***

Она лежала без движения на своей кровати и смотрела в одну точку. Глаза горели, сухие губы саднило из-за кровавых трещин. Каждый дюйм её тела изнывал — так сильно, что она даже не могла дотянуться до кувшина с водой, который стоял на полке. Она не ела больше суток. Она даже не могла думать о еде. Она просто лежала и слушала звуки новорождённого. Его чуть слышное кряхтение и причмокивание, которое доносилось из маленькой наколдованной Нарциссой детской кроватки, что стояла в другом конце комнаты. Гермиона думала, что станет хоть немного счастливее, освободишись от этого существа внутри неё, но чувствовала лишь глубокую безысходность. Лучше бы она умерла, тогда, девять месяцев назад. В любой из эпизодов, когда её пытались поймать: в особняке, в Лондоне, пока она скрывалась. Любым способом. Она не обращала внимания ни на одну живую душу, которая заходила в её комнату. Ни на Фреэль, которая проверяла ребёнка по часам. Ни на Руди, которая приносила ей еду и целительные сыворотки и заставляла принять хоть что-то. Ни на Нарциссу, которая со слезами на глазах заглядывала внутрь детской кроватки и восторженно ахала. Она повернула свою голову лишь тогда, когда в спальню вошёл Малфой и уверенным шагом направился к ребёнку. Он подошел к кроватке и посмотрел на него такими же холодными и жадными глазами, как смотрел на неё во время родов, но не сделал даже попытки прикоснуться. Просто смотрел. Будто изучал. — Люциус, — сказала Гермиона, и направила взгляд обратно на стену перед собой. — Так твоя мать назвала его. Люциус Младший. Она не знала даже, зачем заговорила с этим ублюдком — слова сами вырвались из её рта. Драко лишь бросил на неё равнодушный взгляд и тут же вернул его обратно на ребёнка: — Нарцисса не в себе. В его взгляде — ни капли любви к этому младенцу. Но зачем тогда он ему? Что его так связывает с ним? С ней?.. — Твоя мать обменяла свободу Рона на этого ребёнка, — Гермиона будто специально хотела вывести его из себя. На другие способы у неё уже не было сил. — Мы договорились, что она будет его воспитывать. — Нет. Это будешь делать ты, Грейнджер. Гермиона злорадно хмыкнула и почувствовала, как одна из корочек на губе лопнула: — Если ты думаешь, что я буду воспитывать это чудовище, тогда лучше сразу меня убить. Прямо здесь, в этой постели. Малфой снова взглянул на неё — на этот раз с интересом. Секунду погодя, он подошёл к её кровати и присел рядом. — Мне нет нужды тебя убивать. Мне нравится обладать тобой. И твоим телом. — Ты мог бы иметь любое тело, какое только захочешь. Зачем тебе я? — Твоё — особенное. Ну конечно. Ему просто нравится причинять ей боль. Ему чужды любые естественные проявления человека — любовь, симпатия, страсть. Он просто любит уничтожать. Растаптывать. Это его опиум. На самом деле, ему всегда было плевать на всё то, что, казалось бы, было свойственно ему — на чистую кровь, состояние, репутацию. Всё, о чём он всегда мечтал — иметь власть. Поэтому он всегда был гораздо страшнее своих родителей. — Мне нравится смотреть на твоё тело. Трогать его, — Малфой прикоснулся двумя пальцами к её ключице и смахнул оттуда непослушную прядь волос. — Чувствовать себя внутри. Твоё тело даст нашему ребёнку вырасти, сделает его сильным. — А ты будешь держать меня взаперти и насиловать? — вырвалось у Гермионы вместе с неконтролируемым залпом слёз от омерзения и боли. — Хочешь сделать из меня свою рабыню? Малфой с удовольствием посмотрел на то, как она плачет: — Называй это так, как тебе нравится, Грейнджер. Несколько секунд они лишь испепеляли друг друга взглядами. Малфой — с вызовом и наслаждением, Гермиона — с ненавистью и бессилием. До этого момента она не понимала, о какой связи между ними может идти речь. Но теперь, кажется, прочувствовала её наверняка. Малфой почти убил в ней всё живое — оставил лишь только животное. Такое же дикое и тошнотворное, как он сам. С каждым мгновением она всё больше убеждалась… Нет. Она не останется здесь. Она сделает всё, чтобы сбежать.