Серная сладость

Дрожащая рука Евсея легла на круглую ручку приоткрытой двери и толкнула её. Затаив дыхание, он слушал протяжный скрип — будто бы даже в такой незначительной части происходящего таилось что-то очень важное. В помещении было не слишком темно, и Евсей зажмурился. Несмотря на всё упорство в достижении цели, он сам боялся того, что ему предстояло увидеть. Затем он медленно шагнул вперёд. Потом ещё раз. Под мягкими шагами на истёртом кафеле заброшенной ванной ненавязчиво хлюпала влага. Простая вода, её сразу отличишь… Евсей сообразил, что вслепую идти неудобно, да и со стороны это наверняка смотрится смешно (интересно, с правой или с левой стороны?..), поэтому обречённо открыл глаза. Его взгляд встретил обшарпанную стену, малюсенькое окно с чудом уцелевшим стеклом, сырой потолок, электрическую лампочку, куда он сразу послал целый магр зелени, и… С правой. Лампочка отчётливо осветила стоящую по его правую руку медицинскую ванну, в которой едва заметно колыхалась тёмная масса. Густая, блестящая, по цвету скорее чёрная — хотя её чернота была не плотной, как у дёгтя или обсидиана, а полупрозрачной, как у дымчатого кварца или даже бутылочного стекла… Всё это Евсей успел осмыслить только потому, что давно воображал этот момент, и теперь жадно впитывал глазами всё, что им открывалось. «Фазаноль, — произнёс он с затаённым ликованием. — Фазаноль!» Тот, кому принадлежало это имя, тихо веселился и пребывал в полном довольстве. На его памяти это было самое быстрое и беспроблемное слияние.

***

Евсей отличался любопытством с самого детства. Когда мама хотела уговорить его доесть супчик, она обещала ему, что разрешит подслушать под соседской дверью, как ссорятся тётя Клава и дядя Саша. В школе маленький Евсей не считал ворон, как другие дети — это было для него слишком просто, — он внимательно разглядывал каждую, примечая все её особенности, и вскоре научился отличать их между собой. Его манили все подвалы, подъезды и крыши, особенно если они принадлежали заброшенным домам — после школы он сразу шёл гулять по заброшкам, где и делал уроки, а домой приходил только спать. Он ещё не знал слова «диггер», а все местные диггеры уже знали его в лицо. Его любимым рассказом до восьмого класса был «Случай с Евсейкой» Максима Горького, который завораживал его не столько описываемыми чудесами, сколько их нечаянностью и близостью. Евсей надеялся, что в его жизни тоже приключится Случай. И Случай приключился — когда одна из знакомых ворон вежливо поздоровалась с ним на человеческом языке. Так он впервые понял, что любопытство даёт удивительные плоды. Потом он обнаружил, что при большом желании у него получается подглядывать сквозь стены и иногда видеть за ними то, чего никак не может быть. На следующий день после этого захватывающего открытия он уже изучал все подробности, закутки и секреты другого мира — волшебного. Евсей понял, что вся его неуёмная фантазия, всё неудержное любопытство на самом деле искали этого мира всегда, потому и буйствовали так сильно. Именно они стали залогом того, что в нём открылся удивительный дар — способность видеть сквозь преграды. Способность редчайшая, недоступная большинству магов ни за зелень, ни за рыжьё; способность важнейшая, незаменимая в борьбе с Фазанолем. Да, это имя он услышал практически сразу. Злодей, охотящийся за волшебными существами, производящими самую ценную — рыжую — магию, желающий подчинить своей воле всё живое, неуловимый, скользкий. Скользкий и буквально тоже — ведь некогда он потерял человеческое тело, ради могущества слившись с созданием первомира, чей заряд рыжей магии растворил его, превратив в жижу, в кисель, в слизь. Как страшно! Как захватывающе! И Евсей со всем пылом принялся помогать магической полиции — магзелям, выслеживая прихвостней Фазаноля, собирая информацию, участвуя в рейдах. Его дар, сказать по правде, был не так уж велик — это в Москве он мог отчётливо видеть сквозь стены, а в Магскве лишь силуэты различал, даже цвета видел неярко, смутно… Но это всё равно было полезно, и Евсей не позволял себе унывать, продолжая отчаянно гоняться за Фазанолем спустя и три года, и пять. Ведь Фазаноль — зло, ведь его планы надо срывать, а его самого необходимо уничтожить, ведь на счету каждый человек, чей разум слился с ним… И ведь, чёрт возьми, его так хочется увидеть! Образ чёрной и жидкой живой массы, одно прикосновение к капле которой сводит людей с ума, не давал Евсею покоя. Он узнал о Фазаноле всё. Он донял расспросами о нём всех, кого можно, а всех, кого нельзя — с особым рвением. Он мог бы диссертацию защитить по Фазанолю. Но он никогда не видел его и краем глаза, а капли, остававшиеся от него, нельзя было трогать. Конечно, Евсей не хотел с ним сливаться. Не хотел потерять своё я, став послушным рабом чужой воли. Но когда он понимал, что именно поэтому Фазаноль и не показывается, ему становилось ещё обиднее. В конце концов, он мог бы появиться, когда рядом с Евсеем нет толпы вопящих и грохочущих магзелей, — а это случается довольно часто. Почём ему знать, что Евсей такой принципиальный и благонамеренный? А вдруг он идеальная жертва? Не слитый с Фазанолем, но уже помешанный на нём, Евсей носился по пространственным карманам всех зданий, которые по слухам были так или иначе с ним связаны. Довольно быстро выяснилось, что в дома, где Фазаноль жил до обращения в жижу, он с тех пор скорее всего не заглядывал, зато, как и многие жители столицы, любил отдыхать в Подмосковье. Хоть и по-своему… Видимо, привлекала тишина. Евсей, со всей присущей ему въедливостью, научился ориентироваться в малейших изменениях погоды, которые всегда сопровождали появление Фазаноля. В трубах, по которым Фазаноль обычно передвигался, он стал разбираться, как заправский сантехник. Он вызывался тестировать все новые разработки в области магической защиты, рыская по подмосковным заброшкам то в обжигающих ногу сапогах с плохо изолированным огненным слоем, то в комбинезоне из ткани, которая проявляла защитные свойства, только будучи окрашена в желтый цвет с крупным красным горохом. Евсей страдал, зато был убеждён, что капли зловредной жижи ему не страшны. Когда день, о котором он мечтал, наступил, он с самого утра понял, что его ждёт удача. Сразу определил, в каком доме находится Фазаноль. Сразу обнаружил, что никто и ничто не мешает ему пробраться туда, — возможно, по пути даже не придётся тратить магию. И почти сразу, с ледяной дрожью в сердце, осознал, что инициатор встречи здесь не он. С ним очень хотят поговорить по душам. Конечно, Евсей не сдастся. Ну, поддержит разговор парой вежливых реплик — с него разве убудет? Ведь услышать — не менее захватывающе, чем увидеть, а если не трогать капли, то ничего не произойдёт. Ему бы просто понять, что за сила такая таится в этом существе, как и к чему оно взывает, и что чувствуют те, кто внимает ей… Это как голову под воду опустить и затем выдернуть — нескольких секунд явно не хватит, чтобы утонуть. А он ведь целой головой погружаться не собирается. Лишь краешком уха. Только одним глазком. И когда Евсей, стоя в ванной заброшенной больницы, с мечтательной улыбкой зомбированного повторял имя Фазаноля, на нём была полная экипировка, включая очки усиленной защиты от зеркально-осколочных и прочих магических окулярных воздействий «Кай-12», маску с пятью вшитыми амулетами и толстые перчатки. Благодаря всем этим предметам его действительно не коснулась ни одна капля. Фазаноль захватил его на расстоянии и с первой же мысли.

***

Евсей протянул к Фазанолю руку, затем отдёрнул — но не как тот, кто боится, а как тот, что не хочет спугнуть хрупкое, летучее счастье. Не отрывая взгляда от влекущей полупрозрачной массы, он встал перед ванной на колени, снял очки и стянул маску. Под маской была улыбка. Евсей почувствовал, что сейчас, перед ним, находится конечная цель всех его исканий. Ему больше некуда стремиться, нечего желать, нечем интересоваться. Это апофеоз познания, удовлетворивший всё его любопытство, выпивший его, заменивший на негу и спокойствие. Адам и Ева испекли из Эдемского яблока пирог и мирно умяли его, пригласив на чаепитие Творца. Фазаноль послал к Евсею плавную волну дружелюбия и тепла — пока он говорил с ним одними эмоциями, без слов. На самом деле волна была уже третьей, однако Евсей, не ощутивший двух предыдущих, увлёкших за собой хлипкие барьеры его сознания, очень ею впечатлился. Он ещё сознавал, что Фазаноль опасен — тот вцепился в него хоть и намертво, но пока развлекался с длиной поводка. Тем не менее этот страх был не холодным, а тёплым, не отталкивающим, а манящим. Парализующим, как яд, когда он уже разлился по телу жертвы, и та погружается в дрёму, забыв об острых клыках или болезненном уколе жала… Евсей ощутил ещё одну волну и его нега перешла в истому. Фазаноль — каким бы он ни был — дарит ему понимание, радость, даже нежность… Нет ничего пугающего в переливах его кварцевой жидкости, прозрачной, как стекло бутыли с пьянящим напитком… Только прильни — и вся хмельная влага твоя… Да, Фазаноль убивает людей, убивает редких магических животных, он одержим целью заполучить как можно больше слуг, но ведь всё это его не касается, всё это происходит не здесь и не сейчас. Евсей наблюдает за мягкими колыханиями жидкого тела Фазаноля, ощущает наслаждение, и не видит от него никакого зла. Всё так далеко… Так зыбко… Может, и нет ничего. Даже не так — это есть, но оно так незначительно, будто не существует. Важное уточнение. Спасибо, Фазаноль. Благодарю тебя. Как ещё я могу отблагодарить тебя? Евсей, как одурманенный кислотой, водит над ванной руками, совершая странные пассы. Он ловит невидимые пары, исходящие от Фазаноля. Это тоже кислота. Только по описаниям перепуганных магов можно подумать, что она серная. Фазаноль посылает ему новую мысль, и Евсей снова легко принимает её, как свою собственную, не смущаясь тем, что она входит в конфликт с предыдущими. «Фазаноль не делает зла». Конечно же, зла от Фазаноля нет. И как Евсей раньше не понял? «Неужели меня обманывали? — недоумевает он. — Неужели меня намеренно вводили в заблуждение, говоря, что Фазаноль — зло? Но зачем?» «По неразумию», — шлёт сигнал снисходительный Фазаноль. «Да, — думает Евсей. — По неразумию. Они не понимают. Слишком трусливые и чёрствые, чтобы понять. Но они поймут — обязательно, со временем». Щёки у Евсея раскраснелись. Ему тяжело дышать. С Фазанолем ему так хорошо, что он не может назвать это чувство просто удовольствием. Это нежность, восторженная, безудержная нежность к тому, кого он так глупо считал врагом. Пусть Фазаноль ощутит это. Пусть он оценит. И Фазаноль оценил. Он впервые заговорил с ним сам, без посредства внутреннего голоса. «Коснись меня», — сказал он. Евсей торопливо сбросил перчатки и осторожно протянул к чёрной жиже ладонь. Затем коснулся её, и по его пальцам будто бы прошёл тёплый электрический ток. Он ласково погладил слизь, постепенно переставая смущаться — проявления нежности к такому чудесному существу закономерны, хоть и очень волнующи. Попривыкнув к новому чувству ещё, он смог признаться себе, что возбуждён. Фазаноль и тут оказался снисходителен и добр — он его похвалил. И тогда Евсей окончательно потерял себя. Он нырнул. Нет, не в ванну, конечно. Такой непочтительности к своему благодетелю он бы себе не позволил. Но вот в своё возбуждение погрузился с головой. Одурманенный, коснулся он Фазаноля сперва щекой, а потом, мысленно спросив позволения, губами. Он ублажал гладкую слизь самыми кроткими и бережными поцелуями, гладил подушечками пальцев, дарил ей порывистые выдохи и еле слышные стоны. Слизь откликалась на ласки — она шла волнами, вздымалась, опадала, то тянулась, как смола, а то струилась водой. Евсей подумал, какое чувствительное, должно быть, у Фазаноля тело, — одновременно уязвимое и неуязвимое, подвижное, текучее. Он подставляется под его ладони так доверчиво — и Евсей обязательно будет бережным, и непременно ответит на его доверие своим... Ощущение властности Фазаноля, его скрытого могущества, не покидало Евсея ни на секунду — нежность лишь подчёркивала это и делала слаще. Он хотел отдаться ему, слиться с ним как можно больше, крепче, так, чтобы было не оторвать. Пах и место между ягодицами горели огнём, но Фазаноль манил так сильно, что Евсей даже не подумал коснуться себя. Разве не чудесно, что Фазаноль хочет заполнить собой целый мир? Разве не этого мир должен ждать, желать всей дряблой, не в такт бьющейся массой сердец?! Весь воздух будет полон Фазанолем, вода, земля, каждая частичка — всё станет им, и тогда он всегда будет рядом, тогда с ним физически нельзя будет расстаться! Он будет в тебе, вне тебя, вокруг тебя — куда ты ни пойдёшь, что ты ни станешь делать. Он будет в каждой твоей мысли, в каждом нейрончике, в каждой молекуле дыхания — и так будет со всеми созданиями этого мира! Никто не сможет даже подумать пойти против его желания, и не захочет подумать, и не будет знать, что такое возможно! Это ли не счастье?! Зачем, зачем они все мешают ему?! Из глаз Евсея брызнули слёзы. Движимый указаниями Фазаноля, он принялся ласкать его с большим пылом — язык чувственно двигался, зачерпывая и посасывая слизь, руки мягко и любовно мяли её. Фазаноль с покровительственной нежностью говорил ему умопомрачительные слова, хвалил, сыпал комплиментами, успокаивал и заводил ещё больше. Активнее стала и слизь: она вздымалась вокруг Евсея, касалась отдельными отростками его лица, ушей, шеи, и от каждого такого прикосновения Евсей дрожал, как в припадке. Себя он не слышал, но давно уже скулил, как побитый или раненый. Он любил Фазаноля, любил так, как не любил никогда и никого, знал, что тот тоже его любит, и был бы счастлив даже при безответной любви. На этой мысли Евсей кончил — сжав колени и протяжно, почти жалобно вскрикнув. Сознание помутилось и он рухнул на пол, ударившись скулой о сколотый кафель; Фазаноль довольно плеснулся где-то вверху. Он не планировал заканчивать и предвкушал дальнейшие пароксизмы экстаза. Когда раскрасневшееся лицо Евсея вновь показалось над краем ванны, Фазаноль игриво обдал его тёмной влагой. Евсей рассмеялся. Он был счастлив. Фазаноль хотел осчастливить его ещё больше. Он хотел видеть его рядом. Хотел больше его ласк, его любви. Он звал Евсея к себе, в ванну — и, конечно, тот не мог и не хотел устоять. Повинуясь указаниям, он разулся и стянул часть одежды — другую часть распалённый Фазаноль снять ему не дал. Тугой волной обхватил он Евсея за торс и утянул к себе. Евсей беспокоился, что сразу окажется погружён в Фазаноля, который обтечёт всё его тело — это будет так волнительно, что вряд ли справятся сердце и лёгкие. Однако Фазаноль сжался, прильнув к Евсею сбоку — он был чем-то вроде неньютоновской жидкости, способной самостоятельно контролировать агрегатное состояние. Теперь Евсей лежал на боку и гладил его, восторгаясь тем, как тёмная масса, льнущая к его телу, становится то жидкой, то желеобразной. От неё исходил терпкий головокружительный запах — казалось, если бы не было всего остального, он один возбудил бы Евсея так, что тот тут же бы кончил. Похоже одновременно на аммиак и на серу, хотя несравненно лучше. Сера. Говорят, так пахнет Преисподняя. Серная кислота — смертоносное растворяющее вещество. Но как же стремительно порой разъедающая кислота оборачивается сладостью... Алчущая влага ласкала его бёдра, забиралась в рот по самую глотку, наполняла уши мерным гудением. Вжимаясь в неё лицом, он открывал в ней глаза, и радовался тому, что не видит ничего, кроме Фазаноля. Чудесная жидкость утоляла жажду дыбящегося члена, пульсирующего ануса, и Евсей извивался, выкрикивая имя своего великодушного любовника. Ему казалось, что он не в силах подарить ему наслаждение, равное этому, и он плакал. Потом он понимал, что тот милостиво принимает в качестве дара его преданность, и тогда смеялся. Фазаноль двигался внутри так сильно и вместе с тем медленно, что мог бы с каждым толчком выталкивать из него часть жизни, если бы хотел. Он пронзал его сзади — и Евсей подавался вперёд, гладил член спереди, и Евсей выгибался, отдёргивая бёдра назад. Фазаноль будто подготавливал его к тому, что это значит — «быть сразу везде», а он сладостно содрогался, понимая, что его наслаждение на грани жизни и смерти — лишь тусклая метафора того, что хочет получить Фазаноль в дальнейшем. В неотапливаемой больнице стоял собачий холод, но Евсей этого не замечал. Он потерял счёт оргазмам. Иногда он кончал от простой мысли, от единого слова, от самого невинного движения. Часто Фазаноль сам говорил ему, когда кончить, что прокричать в этот момент, что представить. Вскоре ему начало казаться, что вся их близость — это сплошной оргазм, и что сильнейшего наслаждения и сильнейшей любви достигнуть невозможно. Он даже сознание один раз потерял, и тогда Фазаноль весь покрылся каплями рыжья — от удовольствия и удовлетворения. Евсей слизывал эти капли, и ему было всё равно, откуда они взялись и зачем нужны… А потом Фазаноль всё-таки растёкся жидкостью, сокрыв Евсея в себе, и тот понял, что состояние, которое он считал пиком наслаждения, было лишь преддверием. Евсей оказался растворён в Фазаноле. Стал поглощён им. Помешался он давно. А теперь перемешался. Последним, что видел Евсей, прежде чем отрубиться вновь, была почему-то воронья стая. Вороны шумно галдели, глядя на него, а потом всплеснули крыльями и стекли по деревьям чёрной жижей.

***

Евсей медленно оделся, завязал высокие ботинки. Недоумённо повертел в пальцах очки, будто соображая, зачем они были ему нужны, отбросил пинком маску. Потом передумал и сунул её в карман — хозяин мысленно дал ему знать, что тут и без него много мусора. Евсей взглянул на ванну. Теперь в ней ничего не было. Ни капли в этот раз не осталось. Ни самого незаметного подтёка. Он подумал, что все они, должно быть, собрались в его мозгу, и усмехнулся. Покинув здание больницы, Евсей обернулся и долго смотрел на маленькое окно с чудом уцелевшим стеклом. Он знал, что теперь сможет вызвать в воспоминаниях этот дом в любой момент — ему помогут, если не захотят заняться чем поинтереснее. Потом Евсей чуть ссутулил плечи и ровным шагом пошёл по дороге - не привычной, а новой, неизведанной и непонятно куда ведущей. Солнце, которому пока было позволено светить, озаряло его рыжие, толстые как проволока волосы*.