Купальская ночь

Непростая она, купальская ночь. Чародейная. Даже темной быть этой ночи будто заказано. Светлым кажется небо, лунным серебром пронизан лес, а на речном берегу - жаркий костер, выплясывает огненными языками наперегонки с людьми, и плывут по реке венки, мерцая свечными огоньками. И даже если в чудеса и не веришь, как советскому человеку и положено, всё равно в купальскую ночь такое случится может, что глазам своим не поверишь. Вон русалка рыжеволосая плещется в воде со смехом. Брызги на плечах и шее дрожат жемчугами, косы по воде струятся - и не узнаешь сразу в чаровнице этой Дарью Степановну. Аж вода в реке от ее красоты пузырями пошла - то ли водяной местный заинтересовался, то ли... Да и товарищ Жабин куда-то подевался, а ведь только на берегу был, камышинку в руках вертел. Вон Аркаша Юнцов вместо того, чтобы спать идти, доказывает приятелям: - И вообще, говорят, если в купальскую ночь перелезть через двенадцать заборов, любое желание исполнится! - Ага, - поддакнула Поля. - Особенно желание Тимофея Егорыча с ружьем! Компания переглянулась. Кое-кто даже потер себя невольно пониже спины. Что и говорить, новый колхозный сторож товарищ Теленков - это тебе не добродушный дядя Афоня Зирофеев. У этого вечно ружье наизготовку, а как пальнет двойным соленым зарядом - тут и через сотню заборов перепрыгнешь и не заметишь! - Может, его, а может и наше, - не сдавался Аркаша. - Попробовать стоит! Компания снова переглянулась и закивала. Желания всё же не каждую ночь исполняются. Слышал бы сейчас эти разговоры товарищ Архангельский - наверняка метнулся бы пресекать безобразие. Только Гавриле Серафимовичу сейчас не до того. Он-то ведь тоже не каждую ночь позволяет себе в таком виде расхаживать - галстук долой, рубашка навыпуск, на растрепанных волосах - венок. Цветы полевые, немудреные, да он, кажется, и крапиву бы носил - не морщился, если б надела на него такой венок лично Валентина Мухтаровна. И сама Валентина - смеется, раскраснелась, в глазах - отблески жаркого купальского костра, через который, кажется, сейчас перескочить легче легкого, не расцепив рук. Правда, Антон Полозов на все эти чудеса купальские внимания не обращал. Озирался беспокойно, ускорял шаг, уходя всё дальше от смеха людского, выкриков и песен. Даже венка не надел - в руке держал, кое-как, кривовато, но старательно сплетенный, и выпускать не желал, направляясь по незаметной в сумерках тропке в сторону лесной опушки. Кажется, прислушайся - и услышишь, как лесавки смеются, как качается иван-да-марья, переговариваются вполголоса брат с сестрой. А то и заговор услышишь, что нашептывает ведьма, собирая чародейные травы. Правда, с этим осторожнее быть надо - как бы на Аньку не наткнуться ненароком, она хоть и правильная, и спит с "Капиталом" под подушкой, даже гадает на нём, говорят, а тоже ведь потомственная ведьма, не отмахнешься. В такую ночь разозлишь - в лягушку превратит и скажет, что так и было. Жабин вон клянется, что одного своего давнего собутыльника как раз с такой ночи и не видел. А вот уже и мелькнула возле самых деревьев чья-то фигура. Растрепанные кудри, белая рубашка... - Афоня! - с досадой выпалил Антон, настигая уже готового скрыться в лесу библиотекаря. - Ну что ж это такое, а? Я тут стараюсь в поте лица, венок тебе самолично плету, только отвлекся, а тебя уже и след простыл! Это разве честно? - Прости, Антон, прости, - улыбнулся Афоня, виновато развел руками. - Я не нарочно. - Ты не извиняйся. Подставляй давай! Зирофеев послушно наклонил голову, позволяя Полозову пристроить на растрепанных кудрях своё творение. Кажется, цветы и в темноте блеснули разноцветно, окружая бедовую Афонину голову. Тут бы снова подумать о нимбах, окружающих головы старорежимных ангелочков, только вот Полозов не думал, что те ангелочки могли выглядеть, как Зирофеев сейчас. Щеки горят, дыхание сбилось от быстрого бега, рубашка, прежде в любую погоду на все пуговицы застегнутая - нараспашку. Не только шея наружу, но и плечо вон так и белеет. И поправить бы сползшую рубашку, но руки будто онемели, да и сам Антон не мог понять, чего больше хочется - то ли прикрыть белизну эту, то ли любоваться на нее, смотреть глазами бесстыжими, пока розовый румянец не переползет с афониных щек на шею, на круглое это плечо... Ох, да что же купальская ночь творит! - А ты куда так сорвался, Афоня? Люди вон веселятся, а ты ночью в лес... - А что? - как будто даже удивился Зирофеев. - Полночь же скоро. Самое время купальский цветок искать, разве не знаешь? - Ах вон что! - рассмеялся Полозов. - Клад найти хочешь? - Может, клад, а может, нет, - загадочно протянул Зирофеев. - Цветок ведь не только клады открывает, знаешь? К примеру, воду в нашей речке в вино превратить - запросто! - Что, и так можно? - оживился Полозов. - Хотя, речка - это, наверное, перебор. Упьются ж все. Кроме Архангельского. - Почему это кроме? - удивился Зирофеев, Гаврила Серафимович, конечно еще тот поборник здоровья, но чтобы совсем уж трезвенник... - Потому что в райцентр умотает. Выбивать разрешение на строительство винзавода! Афоня рассмеялся. - И точно, не поспоришь! Ну вот погоди, найдем... - И где же мы его найдем-то? - А вот это тебе что, не папоротник? Антон повернул голову. Верно, папоротник. В двух шагах от них. - Сейчас самое время. Полночь уже, - Зирофеев вдруг зачем-то наклонился к земле. Антон не мог понять, что он там делает, но Афоня уже выпрямился, деловито отряхивая руки. - Ну вот, круг есть. Давай-ка сюда, Антоша. А то еще набежит нечисть, да тебя вместо цветка утащит! - Не набежит, - махнул рукой Полозов, шагая в круг. - Ее не бывает. - Угу, - кивнул Афоня. - Но она-то об этом, может, и не знает! Антон хихикнул невольно. Но и правда, как-то лучше в круге. Нет, не так - правильнее. Афоне, в конце концов, лучше знать, он книжки читает. Даже те, которые о бабкиных суевериях. Интересно, написано там, что у всех охотников сорвать чудесный цветок сердце вот так же замирало? А может, и нет. С кем из них рядышком, плечо в плечо, стоял взволнованный кудрявый библиотекарь в расстегнутой рубашке? Улыбался, сжимал руку пальцами, дрожащими не то от ночной прохлады, не то всё-таки от волнения. - А я вроде слышал, - и кто только Полозова за язык дернул, неизвестно, не иначе, та самая нечисть несуществующая, - с этим цветком и в любви счастье, любое сердце присушишь без всяких там заговоров... - А тебе присушивать кого-то надо? - приподнял брови Зирофеев. - И так ведь первый красавец на селе, только пальцем помани... - Поманил бы, - вздохнул Антон. - Спугнуть боюсь. Поманишь - улетит. Они, крылатые, такие. - Крылатые? - Белоперые, - новый вздох Антона овеял висок, шевельнул кудри, и Афоня невольно отвел взгляд, точно ждал, что опустится сейчас на землю забытое с того самого памятного утра на речном берегу белое перышко. - А может, не улетит? - спросил тихонько. - Может, сам усядется рядышком и от тебя - никуда? И тоже без заговоров? Антон смотрел на него, улыбаясь, не выпуская руки, то нежно гладя ладонь, то сжимая почти больно. Глаза так и блестели, и с чего-то сейчас Зирофееву вспомнилось поверье, что заветный купальский цветок непременно стерегут змеи с горящими глазами. Не укусят, так зачаруют, и не сбежишь... Хотя, куда и сбежишь-то от этого аспида рыжего? Пригрелся, обвился всеми кольцами своими вокруг сердца, угнездился, не выгонишь. И сказать как-то это надо, хоть словом разбить неловкое молчание, только слова у завзятого книгочея вдруг разбежались куда-то. Только и видел свет, отразившийся внезапно в желтых глазах... - Афоня, глянь-ка! Зирофеев и сам встрепенулся, вскинул голову, глядя в темное небо. Нет, не темным оно было, что-то вдруг осветило его, всего на секунду, но ярко. - Зарница, - сказал тихонько. - Цветок наш заветный где-то расцвел... - И где же? Найдешь? Афоня туманно смотрел на улыбающегося Полозова. - Да вот, думаю, уже нашел, - только и выдохнул. И верно, что искать? Вот он, колдовской цветок, прямо перед ним, головой огненной пламенеет, брызжет золотыми искрами из горящих глаз. И помедлишь сейчас - исчезнет. Только будто столбняк напал на Зирофеева. Так и замер, будто оцепенев, ругая себя, перед чародейным этим огнем. И застонал, когда огонь этот обжег его губы, растекся по языку, до самого сердца достал, дразня яблочной сладостью и хмелем неведомых трав. Голова кругом пошла, колени задрожали - и вот уже снова ночная прохлада коснулась растревоженных губ. - Афоня, ты что... Тихий изумленный шепот не холодной водой окатил, нет - жаром брызнул, заставляя понять, что это он сам, Афанасий Зирофеев сделал то, о чём еще днем, пока не настала эта самая ночь, и помыслить не смел, а сейчас вот смотрит на Антона так... так... Чуть ноги не подкосились от собственного взгляда, который рассмотрел он в отражении в ставших вдруг такими близкими и огромными до бездонности антоновых зрачках. - Я? - выдохнул он, едва узнавая собственный голос. - Я цветок нашел, Антоша. Купальский. Огненный. Нашел и сорвал. - Сорвал... - эхом выдохнул Полозов низко и хрипло. - Ох, Афоня... И сам - губами в губы, руками обвил близкую, в распахнутом воротнике шею. Не уйдешь, не уйдешь, не выпущу - стучит в висках, в самом сердце. Да Афоня и не рвется вовсе. Дрожит, как в ознобе, жилка на шее бьется, сердце так и заходится - а замер, только руки, будто лихорадочные, гладят плечи, скользят по шее, зарываются ласково в рыжие волосы... Обвивают ласково, бережно, будто и впрямь тот самый сорванный наконец колдовской цветок, и обжечься не боится. А обжечься можно, ох, можно! Вот и губы уже горят, и вспыхнула жаркая отметина на запрокинувшейся шее - одна, вторая... А третья - прямиком на белое беззащитное плечо... - Антон! - то ли вскрикнул Афоня, то ли рассмеялся, а всё же не выпускает жаркую, вёрткую свою добычу из ласковых рук. И слов нет больше, будто растаяли, сгорели в том огне подчистую. Да и к чему слова? И без слов, глазами одними скажется всё, о чём раньше молчалось. Всё чего хочется, и недавно еще было нельзя, а теперь, в эту самую ночь, когда у тебя в руках огненный жар-цвет в обличье людском, и желать можно, чего угодно... А желание есть - одно на двоих. Еще поцелуй, и еще один, и еще. А потом, когда земля поплывет из-под ног, не бежать - лететь по лесной тропе, по луговым травам, мимо дальних огней и отзвуков смеха и песен - туда, к дому, где до самой зари угомону не напасть, глазам не сомкнуться. Туда, где, может, вернутся снова растерянные слова и нашепчут всё же без вина пьяные губы в запрокинутую шею, в пахнущие цветами кудри, как томился Антон по синеглазому своему ангелу... И уж постарается, чтоб ангел не промолчал в ответ. И что он ни пожелает - всё сбудется. А как иначе? Такая уж она, купальская ночь. Чародейная ночь, колдовская.