Искусство каллиграфии на сложных поверхностях

Коджиро мешает Каору заниматься каллиграфией. Шепчет, насколько безупречные у Каору ступни, мягкие, светлые, взгляда не оторвать. Как изящны лодыжки, которые Коджиро может обхватить рукой и как ему хочется целовать ноги Каору от кончиков пальцев до колена и… обратно. Тем, что находится выше, он займется позже — пока все внимание достается ступням. Каору смущен и от этого злится только больше. Щеки покрываются едва заметным румянцем, впрочем, в помещении это не должно быть заметно. — Займись чем-нибудь, похотливая груда мышц, — он пинает Коджиро, и это явно было ошибкой. Непростительной ошибкой. Коджиро ловит его за лодыжку и дергает вверх. Каору падает на стол, чистые листы разлетаются по комнате. — Попался, Вишенка, — у Коджиро такой взгляд, каким он никогда не смотрит на девушек, только на Каору. Взгляд, от которого сердце бестолково мечется в груди, а щеки становятся розовыми, в тон волосам. Каору упирается ногой в грудь, но разве такую махину сдвинуть с места? Если совсем честно, то Каору не то чтобы пытается. Загорелая кожа горячая, так приятно ощущается под ступней. И когда уже этот дурак научится застегивать рубашки? — Не смей называть меня так! Коджиро не отвечает, не может — потому что в этот момент покусывает пальцы ног. Легонько, дразнясь. У Каору сбивается дыхание. — Прекрати немедленно. Ты… животное, — он закрывает глаза руками. Ласка Коджиро слишком интимная, слишком смущающая. Он проводит языком неровную линию до пятки, и пальцы Каору поджимаются от сладкого возбуждения. Каждое прикосновение — острое, прошибающее короткими импульсами в паху. Непристойно. Желанно. Если так пойдет и дальше, Коджиро в который (Карла бы напомнила, что в двенадцатый) раз заставит Каору неприкрыто стонать. — Хватит. Сейчас же остановись. Они слишком близки, и Коджиро сразу улавливает в тоне стальные нотки — он знает, когда Каору серьезен. Но раньше тот никогда не останавливал прелюдию. Коджиро растерян. Каору пользуется этим, чтобы высвободить ступню и подняться на ноги. Так гораздо лучше. — Я буду заниматься каллиграфией, — в тонких пальцах зажата кисть, еще чистая. И Каору проводит ею линию по ключицам Коджиро. — Ложись, — все с тем же стальным нажимом велит он. Обычно такой тон бесит Коджиро, но сейчас… возбуждает. — Сними рубашку, мешает, — Каору опускается на бедра Коджиро. Холст, с которым ему предстоит работать, рельефный, но разве настоящего мастера остановят трудности? На короткий момент у него возникает соблазн рисовать иероглифы чернилами — потом бы дважды подумал, прежде чем мешать работе. Каору проводит языком по кисти — кощунство — и задумчиво смотрит на Коджиро. «Где властвуют мускулы, там прячется разум», — с наслаждением выписывает он. Первый и последний иероглифы задевают соски. Мокрая кисть проходится по ним с нажимом. Губы Каору дрожат в полуулыбке — попался. Грудь тяжело вздымается, и это лучшая похвала умениям мастера. Вряд ли Коджиро осознает, что именно на нем написали — о своей шалости Каору потом расскажет сам, не упустит возможности посмеяться. Он подносит кисть к губам Коджиро. Доверие. Коджиро обводит кисть языком, обильно смачивая слюной. Каору вытирает излишек влаги об его губы — грубые, размазанные линии недопустимы. На этот раз из-под умелой руки на торсе появляется стихотворение. Влажная кисть холодит кожу, Каору знает, где нажать сильнее, где провести, едва касаясь. Глаза у Коджиро темные, почти черные от расширенных зрачков. Каору чувствует возбуждение слишком… явно. Еще немного — и от терпения Коджиро не останется даже тени. Каору откладывает кисть и наклоняется, греет дыханием грудь, чтобы влага быстрее высохла. Для искусства нужен чистый холст. — Что мне написать? Голос у Коджиро хриплый: — Напиши, что… Вишенка любит Джо. Каору почти касается языком кожи, когда слышит его. Щеки вспыхивают красным. — Дурак, — он в отместку кусает, больно, чтобы остался след. Чтобы Коджиро хоть несколько дней застегивал свои чертовы рубашки.

***

— Джо, это что, укус? — А то. От самой красивой девчонки в мире. Черри злится. Вот же придурок.