Успокой меня макарошками с сыром

— А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А… — оглушающий крик разносится по всей квартире, заполняя каждый миллиметр пространства сковывающим конечности страхом. Всепоглощающий ужас появляется в сознании без повода, но тело реагирует на него живо: у корней волос скапливается пот, руки и ноги дрожат с безумном танце, но партнёра нет, есть лишь ты наедине с пустотой. В такие моменты люди чаще всего умирают от того, что одни. Им не от кого ждать помощи: никто не сорвётся на крик, не подбежит, не обнимет, не поцелует, шепча на ухо успокаивающие слова и качая тебя как ребёнка. У Серёжи есть этот человек. Олег буквально секунду назад закинул макароны в кипящую воду и закрыл крышкой. Когда послышался крик, мужчина, не теряя ни секунды, бросился в спальню. — О-о-олег… Олег… — истерический зов смешивается с подступающими слезами, всхлипами и сдавливающей горло истерикой. Волков знал, что в такие моменты к Серёже ни в коем случае нельзя приближаться резко, поэтому он на подходе к кровати сбавил скорость и, сделав последние несколько шагов, плавно опустился на спальное место, забравшись с ногами. Обхватив Серёжу своими сильными руками, он прижал Разумовского к себе, положил рыжую голову на грудь, и будто держа самую редкую бабочку на свете, укачивал, параллельно напевая колыбельную, которую их воспитательница пела в детском доме. Лисёнок, как называл друга Олег, любил эту женщину с добрыми, тёплыми глазами, из уголков которых расходились лучи старческих морщин. В обязанности старушки входил лишь один, но самый важный пункт — уложить подопечных спать. В остальное же время она тихо сидела в общей спальне, плавно покачиваясь в любимом кресле-качалке, и вязала то носки, то варежки, шапки или перчатки, иногда что-то бормоча. Волков знал, что Серёжа любил эту женщину, так как только она и Олег не задирали рыжего за любую мелочь. Они принимали и понимали его. Постепенно дыхание Разумовского становилось ровнее, руки, обхватывавшие рёбра Олега, дрожали меньше и меньше, лишь изредка тишину разрывали тихие всхлипы. Волков не знал, сколько они так просидели, да это и не волновало мужчину, потому что ради Серёжи он был готов на всё и, чувствуя, как Лисёнок хватается за него в такие моменты, как утопающий за спасательный круг, как скалолаз за последний сучок, что может его удержать, это взаимно. Они никогда не разговаривали о том, что снится Разумовскому. Парней связывала неразрывная нить, состоящая из доверия, чувств, братской любви, совместных воспоминаний и чего-то ещё, чего ни один объяснить не мог. По этой причине слова часто были не нужны, всё говорили язык тела и глаза, которые, как известно, — зеркало души, выворачивающее наизнанку всё, что есть в человеке и открывающее самые отдалённые уголки души. Спустя время, мокрое пятно на футболке Олега перестало увеличиваться, воцарилась тишина — тёплая, но с оттенком глубокой усталости. Рыжая голова медленно поднялась с груди Волкова, небесные глаза смотрели прямо напротив, купаясь в теплоте шоколада. — Спасибо… — Голос дрожал, но исчезли истерические, надрывные нотки. — Пойдём, у меня есть кое-что для тебя. — Глаза отозвались алмазным мерцанием. Из кухни доносится запах пасты и пармезана.