хлам в сердце. булгаков. завершение счёта

я забью на все свои рутинные дела и напишу тебе конспект, выделю все заголовки и важные фразы цветом твоих глаз, расставлю все запятые в точности правилам русского языка, поставлю каждую точку над «и» и выдохну облегчённо. я сочиню тебе стихотворение про вечную молодость, добавлю тысячу правок, разорву и перепишу по новой. я сочиню тебе стихотворение про вечную молодость и не дам прочитать — потому что только я в знании о правильном темпе, чтобы связано и красиво, только я в состоянии вытерпеть зеркальную боль с переломом на дневном свету. я отмажу тебя у родителей, уверю в стопричинном, совру каждому о чём угодно — только попроси. я нарисую с десяток твоих портретов, развешу над кроватью и буду молиться перед сном. в моих венах бензин, в моём сердце груда ненужного хлама, который выбросить — обязательно, который выбросить — не получается. в моей трахее сколы острого металла, царапающего, раздирающего, убивающего. и если бы этот апрель был чуть теплее всей суммы льдов антрактиды, если бы солнце удвоилось в размерах и засветило на каплю ярче, пробивая густую ненависть неба, если бы карантинные ограничения перестали хватать за горло и запрещать ступить лишний шаг. и если бы пятница выдалась роднее среды и четверга. и если бы учёба кончалась раньше, если бы ветер не срывал с прохожих зонты, если бы дождь кончился сразу после полудня, если бы стремление к постижению очевидных истин зашкаливало рябью в глазах. и если бы наушники не запутывались морскими узлами, если бы музыка играла громче своих нормативных ограничений, если бы ржд поезда ездили быстрее своей стабильной скорости, если бы сердце (одна вторая мусора) делало больше ударов в минуту. и если бы газировка была по большой акции, если бы в метро было меньше народу, если бы в мире было меньше войн и скорби, если бы в душе было больше любви с теплотой. и если бы руки перестали дрожать, если бы слёз не существовало вовсе, если бы все краски мира были кислотно-яркими, без переменности на чёрно-белую палитру с редким серым. и если бы хорошие воспоминания вспыхивали огоньком в голове, если бы пластырь-улыбка посещала на порядок чаще, если бы фотоплёнка была обязательно просрочена (потому что так — следы шума и оттенок розового, потому что — красивее), если бы все из двадцати четырёх кадров (щелчок-укус) были полны естественности. и если бы завтра под вечер наступил конец света, если бы завтра под вечер раскрошилась луна, развалилось небо и упало солнце, если бы завтра под вечер умерли звёзды, а чёрная дыра разрослась в диаметре. и если бы завтра по плану контрольная по производным и интегралам, и если бы уже послезавтра по прогнозу снова похолодание и рост цен на всю книжную классику, и если бы уже послезавтра тебя не стало в любой инстанции. тогда, наверное, мы бы сорвались с последних пар. тогда, наверное, мы бы за руки бежали на последнюю перед перерывом электричку. тогда, наверное, мы бы дремали в дороге, пропуская в окнах все панельные районы и волновались в метро (потому что у меня вечно кружится голова на длинных эскалаторах под землю, а на тебе вечно ответственность за наш маршрут). тогда, наверное, перечёркивая зарекания больше не наступать на одни и те же грабли, мы бы снова перекусили фастфудом и ванильной колой (потому что классическая — слишком скучно, а без сахара — слишком извращённо). тогда, наверное, мы бы приехали на маяковскую (и я бы обязательно продекламировала вы любите розы? на всю улицу, с точной расстановкой выражений) в середине дня радостно и долгожданно — слишком долго откладывали (но как поступить иначе, как заснуть, как с полнотой вздохнуть, если через день случится неотвратимость: счёт прекратится), тогда, наверное, мы бы прошлись до патриарших навеселе, вальяжно раскачиваясь в разные стороны (в левой твоя ладонь, в правой красный тюльпан и избитый булгаков с десятком цветных закладок-стикеров, вмятин и вырванной последней страницей), сели бы на одну из лавок под липами и перечитали по ролям первую главу (и я бы безостановочно шутила про отлетающую голову берлиоза и бегемота с водкой, а ты бы морщился, тыкал меня в бок и предполагал себя на месте бездомного во взаимодействиях с воландом). и ты бы смеялся игристо, смотрел лучезарно-удовлетворённо, касался моих волос непринуждённо, целовал аккуратно-невесомо, дышал размеренно и вспоминал счастливо (о всех тех днях в толпе и наедине, о сытых уличных котах, о идиотских фильмах и переосмысленных мультиках, о сломанных карандашах и моём стихотворении про вечную молодость). и тогда, наверное, мы бы легко отправились с малой бронной по большой садовой, разворачивая воображение наизнанку, выворачивая саркому усиленных друг к другу чувств напоказ. и тогда, наверное, мы бы провели этот день поистине вдвоём, без социальных сетей, телефонных разговоров и лишних дедлайнов (потому что какая разница, если завтра — всё). и тогда, наверное, мы бы забыли обо всём наболевшем, всём смутном и не очень приятном. и тогда, наверное мы бы ужасно устали, ощущая на себе краешек апрельского лета. и в том случае я бы оттягивала прощание со всей своей слабостью в силе, хваталась бы за твоё лицо и возвышала к небу, обзывала вторым звёздным светилом и обнимала как перед смертным одром. и всё это действительно бы произошло, но только в том случае, если на следующий день прогремит что-то щёлкующее и злое. и всё это действительно бы произошло, но как можно наперёд знать, какая беда постучится к тебе завтра?