Невыносимая натура

***

      У моего лучшего друга мистера Шерлока Холмса, помимо его многочисленных и неоспоримых достоинств, были, впрочем, как и у любого из нас, свои причуды. Например, за своей внешностью и туалетом он следил с поистине кошачьей чистоплотностью. Выглаженный костюм, идеально выбритые щеки, уложенные волосы и до блеска начищенные ботинки — образ его был, как стало теперь модно говорить в нашем викторианском обществе — «с иголочки».       Но между тем окружал его полнейший хаос, причем в корне причиной этого хаоса был он сам, и надо прибавить, немало сим гордился. Впрочем, он предпочитал называть всё это безобразие «творческим беспорядком», но я решительно отказывался понимать причину того, почему чудесную каминную полку миссис Хадсон в данный момент украшает патриотический вензель «VR» (причем наша хозяйка возьмет половину платы и с меня также), отчего непрочитанные письма прикалываются перочинным ножом к столешнице и каким образом можно хранить табак в турецкой туфле, а вырванное глазное яблоко — в моей любимой кружке.  — Это для дела, Ватсон. Ничего не трогайте, — говорил он с ленцой, когда я, объятый праведным возмущением, делал попытку выкинуть этот самый глаз в мусоропровод. — Эксперимент.       Я всегда считал себя человеком неряшливым, но в контрасте с моим другом, по собственному мнению, выглядел как истинный праведник.       Холмс совершенно не следил за своим образом жизни, мог целыми неделями спать четыре часа в сутки, не переодеваясь в домашнее, и питаться исключительно кофе с хлебом. На мои недовольные упреки он лишь махал рукой с привычной своей ухмылкой, ещё больше раздражая меня. Мне приходилось угрожать ему тем, что столь нерегулярный образ жизни пагубно влияет не только на физическое, но и на умственное состояние.       Лишь этот аргумент, сопровождаемый активной жестикуляцией с моей стороны, и убеждал моего друга вновь встать на путь истинный. Он ворчал, что во время расследования набитый желудок — самое худшее, что только можно придумать с моим практичным, «маккиавелиевским» умом, но все же выполнял то, что я рекомендовал ему с такой убеждённостью, отчасти — ради себя, отчасти, — я в этом уверен — ради моего собственного спокойствия.       Но все это было прихотью, ничтожным упущением, по сравнению с тем, какой опасности подвергал Холмс свою жизнь и свободу едва ли не ежечасно — во время наших с ним расследований.       И все же я не мог не восхищаться его воистину титаническому терпению, которое он проявлял, выслушивая мои нотации по поводу того, что бросаться плыть брассом по осенней Темзе за преступником, запираться ночью в чужих домах и воровать у именитых гостей записные книжки для дальнейшего их изучения слишком рискованно, и может плохо кончиться однажды, особенно если он всё это прокручивает без меня.       Как-то раз, когда Холмс явился ко мне, все такой же невозмутимый и элегантный, и как ни в чём не бывало попросил перевязать колотую рану на боку, полученную в погоне за убийцей, я разозлился настолько, что всю перевязку и забинтовку зловеще молчал. Очевидно, Холмс прочитал моё раздражение по лицу. Когда я тщательно перебинтовал рану, он сделал попытку заговорить со мной, но я так сверкнул на него глазами, что ему стало ясно о моих намерениях — причем совершенно искренних, — кинуться на него с кулаками.  — Ватсон лечит, Ватсон калечит, — лукаво щурясь на меня, сказал Холмс будто в сторону, а я понял, что злиться уже не в силах.       Я лишь прочитал ему очередную отповедь, выдохся и простил своего друга. Так было почти всегда.       Я научился читать по его лицу, и замечал, что он радовался, как ребенок, оттачивая на мне, как на оселке, свои дедуктивные методы. Я был проводником света, а источником его был сам Холмс.       У него был свой трюк. Когда я выдыхался и сам уставал от своей гневной отповеди, он полным скорби голосом говорил:  — Мой милый дорогой Ватсон…       И я не мог на него злиться.